– Что? В чем дело? – Елизавета поспешно встала и скользнула в находившийся по соседству рабочий кабинет. Берлей последовал за ней. – Говорите! – сказала она, превращаясь из кокетливой женщины в настоящую королеву.
– Злобная зависть и подлое недоброжелательство врагов Англии заставляют их распространять за границей слухи, будто над лондонским двором веет призрак смерти…
– Ого! – в гневе воскликнула королева.
– Враги государства и религии, – продолжал Берлей, – уже торжествуют, что в Англии естественным путем произойдет перемена царствования…
– Довольно! – крикнула Елизавета, и ее щеки покраснели даже под слоем белил и румян. – Все остальное я уже поняла! Лорд Дэдлей прав, в известном отношении он обладает громадным тактом…
Берлей насмешливо улыбнулся.
– Но хорошо же, – продолжала Елизавета. – Теперь я снова покажу себя! Мы дадим ряд празднеств, как того желают преданные нам люди. Я докажу всему свету, что осталась прежней и что никакие государственные заботы не могут слишком тяжело придавить мне плечи! Что вы посоветуете в этом отношении?
– Погода очень хороша, ваше величество. Прикажите устроить большую охоту. При этом мы не только докажем, что наш двор полон жизни, но и ваша особа явится во всем своем лучезарном величии, сплетни, циркулирующие в народе, будут опровергнуты, издевательства и злобные надежды заграничных недругов падут сами собой и все их оскорбительные расчеты разлетятся прахом!
– Вы правы! Завтра же пусть будет устроена большая охота. У вас есть что-нибудь для меня?
Берлей сделал ряд незначительных докладов, с которыми было скоро покончено, и ушел от королевы, довольный успехом своего плана.
Елизавета подозвала дежурную камер-фрейлину и приказала:
– Если лорд Лестер еще в Гринвиче, то позовите его сюда!
Двор все еще был в Гринвиче.
Камер-фрейлина ушла.
Лестер, сейчас же явившийся по переданному ему приказанию, был очень поражен переменой во внешнем виде королевы, но затаил в себе это изумление и стоял у порога с низким поклоном и сладчайшей улыбкой на устах, ожидая приказаний Елизаветы.
– Милорд Дэдлей, – сказала королева, и Лестер вздрогнул при этом имени, – мы желаем устроить завтра большую охоту; позаботьтесь о всех необходимых приготовлениях, вы будете нашим кавалером.
Счастливый Дэдлей! Как ему было владеть собой?
Он опустился на колени, несколько раз поклонился так низко, что чуть не коснулся лбом пола, снова встал и с низкими поклонами, пятясь, как рак, вышел из кабинета королевы, ободряемый ее ласковыми улыбками. Сверкая счастьем и гордостью, он прошел через приемную, куда уже проникло известие об устраиваемой большой охоте, что вызвало всеобщую радость и оживление.
Приговор над Марией Стюарт вызвал в Англии народную радость, а в Шотландии – страшное раздражение. Он вызвал большой гнев среди правителей всей Европы и удивление народов. В глазах протестантов он уменьшал уважение к Елизавете и увеличивал ненависть католиков. Но на всех заграничных приверженцев Марии Стюарт, на всех английских и шотландских лордов, бежавших за границу, он произвел впечатление удара грома, так как они смотрели на нее, как на политическую и религиозную мученицу. К последним принадлежал также шотландский лэрд Мак-Лин, который, однако, давно уже жил не в Шотландии, а в Италии, у озера Комо.
В сущности, Мак-Лин был скорее приверженцем католической религии, чем королевы Стюарт. Он гораздо меньше заботился о счетах Елизаветы с Марией, чем о восстаниях против протестантского господства в Шотландии. Тем не менее он считал Марию Стюарт законной государыней, а себя – ее подданным.
Когда партия Марии Стюарт была поражена и рассеяна, то враги Мак-Лина воспользовались удобным случаем свести с ним личные счеты. Поэтому Мак-Лин был изгнан из родной страны и скрылся во Францию с частью своих людей, не желавших покинуть доброго барина.
Здесь скончалась супруга лэрда, оставив ему сына Эдуарда, которому в то время было пять лет. После смерти любимой жены и Франция тоже опротивела лэрду. Поэтому, в сопровождении тех слуг, которые по-прежнему не желали расставаться с ним, Мак-Лин переехал в Северную Италию. Купив там имение, он основал небольшую шотландскую колонию.
С того времени прошло пятнадцать лет, и лэрд состарился. Со старостью к нему пришло также равнодушие к мирской суете или по крайней мере полнейшее нежелание лично вмешиваться в таковую.
Но в течение этого периода вырос его сын Эдуард, которому было уже двадцать лет; вместе с ним выросло новое поколение шотландских эмигрантов.
