– Нет, не надо, – приветливо ответила королева, – это не к спеху; кроме того, Валингэм перепугался бы до смерти, если бы вы принесли ему обратно этот документ с моею подписью.
И Елизавета засмеялась своей шутке.
Дэвидсон, в высшей степени честный человек, сохранял полнейшую серьезность. Он невольно удивлялся тому, что Елизавета сама завела сегодня речь о кровавом приказе, о котором уже столько времени ей никто не смел заикнуться.
Не дождавшись ответа и заметив его серьезную мину, королева вздохнула, а вслед за тем промолвила:
– Я достойна сожаления! У меня нет верных слуг.
Дэвидсон, изредка слышавший это патетическое вступление, едва только зашла речь о Марии Стюарт, сначала поклонился, не зная, что сказать, а затем нерешительно произнес:
– Ваше величество, я полагаю…
– О, мой упрек не относится к вам! – поспешно перебила королева. – Я знаю вас. Но Валингэм, рыцарь Полэт и многие другие энергичны только на словах и медлительны в деле.
– Я, право, не понимаю, ваше величество…
– Тем не менее это – истинная правда. Несчастная женщина, доставляющая мне столько хлопот, должна умереть… Между тем никто не хочет снять с меня бремя, почти непосильное для моих плеч. Эти господа присягали, но, кажется, у них нет охоты действовать согласно принятой присяге.
Тут Дэвидсон понял, куда метит королева, однако только пожал плечами и промолчал.
Елизавета пристально всматривалась в него.
– Если бы кто-нибудь, – продолжала она, – сообщил о моих желаниях рыцарю Эмиасу, то, может быть, он согласился бы тогда положить конец всем тревогам.
– Вы приказываете, ваше величество, чтобы я взялся за это? – спросил Дэвидсон.
– Разумеется! – с живостью подхватила Елизавета. – О, я вижу, вы действуете чистосердечно и сразу угадываете, как нужно поступить! Вы и всякий другой, кто доставил бы мне известие о смерти Марии Стюарт, может вполне рассчитывать на мою благодарность.
Дэвидсон поклонился и вышел. Однако он не счел удобным написать Полэту прямо от себя, но отправился к Валингэму, чтобы сообщить ему о своем важном разговоре с королевой.
Валингэм сначала разозлился, но скоро одумался и приказал секретарю сочинить письмо главному тюремщику Марии Стюарт. Вследствие этого Дэвидсон написал от себя и от Валингэма следующее:
«Прежде всего шлем наш задушевный привет. Из некоторых недавно сказанных ее величеством слов мы усматриваем, что государыня замечает в Вас недостаток усердия и заботливости, так как Вы сами по себе, без постороннего побуждения, не нашли еще средства лишить жизни заключенную королеву, несмотря на страшную опасность, которой ежечасно подвергается ее величество, пока упомянутая королева остается в живых. Помимо недостатка в Вас любви к ней, государыня видит еще, что Вы не только пренебрегаете собственной безопасностью, но не думаете даже об охране религии, общественного блага и благосостояния всей страны, как того требуют разум и политика. Пред Богом Ваша совесть была бы спокойна, а пред светом Ваше доброе имя осталось бы незапятнанным, потому что Вы дали торжественную клятву и потому что сверх того все обвинения против заключенной королевы подтвердились в достаточной степени. На этом основании ее величество крайне недовольна тем, что люди, которые хвалятся своею преданностью к ней, как делаете Вы, столь плохо исполняют свои обязанности и стараются взвалить настоящее тягостное дело на ее величество, хотя им хорошо известно, как неохотно государыня проливает кровь, тем более кровь особы женского пола, высокого сана и вдобавок ее близкой родственницы. Мы удостоверились, что эти побуждения причиняют большое беспокойство ее величеству, и она сама – в чем мы ручаемся Вам – не однажды подтверждала, что если Вы будете по-прежнему пренебрегать опасностями, которые угрожают ее верноподданным, как пренебрегаете собственным благополучием, то она никогда не согласится на смерть той королевы. Мы считаем весьма нужным передать Вам эти недавние речи ее величества, советуем продумать их и затем поручаем Вас охране Всегомущего. Ваши добрые друзья».
Это письмо было хорошо рассчитано в некоторых отношениях; Валингэм с Дэвидсоном подписали его и отправили с нарочным.
Эмиас Полэт гордился тем, что содействовал изобличению ненавистной ему женщины. После того как Марии Стюарт был вынесен смертный приговор, он выказывал величайшую жестокость в обращении с нею, может быть, с целью вознаградить себя за труды и заботы, которых требовал последний надзор за царственной узницей, потому что его теперешний пост ни в каком случае не мог назваться синекурой, и, как мы видели, находилось еще довольно отчаянных голов, готовых освободить Марию пред самой казнью.
