Однако, хотя роль Эмиаса в настоящей драме является далеко не похвальной, он все-таки был чем угодно, только не наемным убийцей, и, пожалуй, обладал слишком достаточной дозой здравого смысла для того, чтобы добровольно стать козлищем отпущения к чужой выгоде. В его глазах Мария была тяжкой преступницей пред людьми и великой грешницей пред Богом; фанатизм побуждал Полэта предать ее в руки палача, но не более того. По получении письма от «друзей» он вышел из себя и в бешенстве крикнул своему помощнику:
– Друри, сломай свою шпагу и герб, нас унизили до звания подкупных убийц! На вот читай и скажи свое мнение!
Друри прочел. Хотя он был моложе главного тюремщика Марии, но превосходил своего начальника хладнокровием и рассудительностью.
– Что ж тут дурного? – спокойно заметил он. – Мы просто не сделаем того, что требуется в этом письме, вот и весь сказ!
– Вот именно! – подхватил старый ханжа. – И я тотчас напишу тем господам.
Не давая простыть своему гневу, Эмиас действительно тут же настрочил ответ такого содержания:
«Ваше вчерашнее письмо получено мною сегодня в пять часов вечера; я сожгу его, согласно Вашему желанию, выраженному в приписке к нему, а теперь спешу безотлагательно ответить Вам. Моя душа преисполнена горем. Как я несчастлив, что дожил до того дня, когда, по приказанию моей всемилостивейшей королевы, меня побуждают к поступку, запрещенному Богом и законом! Мои поместья, моя должность и моя жизнь находятся в распоряжении ее величества; если они нужны ей, я готов завтра же пожертвовать ими, так как владею всем этим и желаю владеть лишь с милостивого соизволения ее величества. Но сохрани меня Бог дожить до крайне жалкого крушения моей совести или оставить моему потомству память о запятнанной жизни, как это случилось бы непременно, если бы я пролил кровь без полномочия со стороны закона и без всякого публичного акта. Надеюсь, что ее величество по своей обычной милости примет мой подобающий ответ».
Это письмо было помечено 2 февраля 1587 года; оно пришло в Лондон ночью и по приказанию Валингэма на следующий день было передано королеве Дэвидсоном.
Королева прочла и возмутилась.
– Мне противен этот трусливый болтун, – воскликнула она, – противны эти лукавые и чопорные люди, которые обещают все, но не исполняют обещанного!.. Принесите мне приказ о совершении казни.
Дэвидсон удалился, чтобы исполнить волю государыни; вернувшись назад с роковым документом, он нашел Елизавету значительно спокойнее прежнего.
– Положите бумагу туда, – сказала она, указывая на стол, – и пришлите мне человека, занявшего теперь место Кингстона.
Дэвидсон ушел и послал за Пельдрамом.
Когда тот явился, то был введен секретарем к Елизавете, которая, час спустя, снова потребовала к себе Дэвидсона.
Согласно придворному обычаю, вошедший Пельдрам остановился у дверей кабинета в согбенной позе; у него, должно быть, скребли на сердце кошки. Хотя у него на совести не лежало ничего особенного, кроме убийства Кингстона, но, кто не привык к близости венценосцев, тому редко бывает по себе в их присутствии.
Собственно, Пельдрам полагал, что его станут допрашивать насчет недавних событий на охоте, и приготовился отвечать, поскольку находил это нужным и согласным с инструкциями Валингэма.
Елизавета быстро шагала по комнате, как делала всегда в подобных случаях, и от времени до времени бросала испытующий взор на полицейского.
– Сэр! – воскликнула наконец она резким тоном, но не прибавила больше ни слова.
– Что прикажете, ваше величество? – отозвался Пельдрам, слегка приподняв голову.
– Сэр, – продолжала Елизавета, – вы состоите уже довольно времени на службе, привыкли к ней и доказали свою пригодность. Вы – храбрец, я знаю, и не боитесь даже необычайного. На таких людей, как вы, можно положиться.
Королева замолкла.
Пельдрам поднял голову еще немного повыше, но явно недоумевал, что следует ему ответить на эту похвалу.
– Есть много людей, – продолжала Елизавета, – много слуг короны, которые хвалятся своей преданностью, но когда от них что-нибудь понадобится, то они отступают, прикрывая свою трусость софизмами и философскими рассуждениями. Но короне, стране, государству нужен смельчак, и я уверена, что нашла его в вашем лице.
– Распоряжайтесь мною, ваше величество, – сказал Пельдрам, – я готов повиноваться.
– Я не могу приказывать, сэр; вы должны понять меня без приказания.
– Но… ваше величество… всемилостивейший намек…
– Да, разумеется, без этого нельзя, в этом вы правы. Существует замок Фосрингей, а в нем – женщина, которая приговорена к смерти. Закон осудил ее; приговор ей произнесен и может быть приведен в исполнение, но мне противно назначить его к исполнению.
– Ваше величество, вы вправе еще и теперь всемилостивейше отменить приговор!
– Конечно… Но мне одинаково неприятно и помиловать виновную.
Пельдрам выпучил глаза.
