Сердце его пылало. Он готов был тотчас же мчаться к старому Ассо, схватить Лемби за руку и твердо, по-мужски сказать ей: "Ты и только ты моя невеста. Пусть об этом знают все и в Мягисте, и в Алисте! Пусть даже духа Рахи не будет в доме моей невесты!"
Но, стегнув коня поводком, он проскакал мимо дома любимой и даже не посмотрел в ту сторону, боясь увидеть Лемби у ворот.
Все смешалось у него в голове и в сердце. Но ведь он старейшина, он обязан всегда ясно знать, что делать и чего не делать... Да, как старейшина он должен посвататься к Урве. Но ведь он не только старейшина, он еще и Велло!
Патер покинул Мягисте, не повидав Велло. Вскоре Вайке принесла весть, которая распространилась уже повсюду: Лейни и ее служанка Марья окрещены, а кроме них еще одна бедная вдова и двое старичков. Послушать беседы и молитвы патера ходил и кое-кто из мужчин помоложе, но всерьез ни один из них учения патера не принял.
По вечерам крещеные собираются в хижине у хромой Рийты; опустившись перед распятием на колени, они вслух читают молитвы. Днем же усердно работают, но при этом молятся; избегают веселья и шума.
Так говорила Вайке.
Слушая ее, Велло попытался улыбнуться, но на сердце у него было неспокойно.
— Больше тебе делать нечего, как собирать сплетни по деревне, — притворяясь сердитым, сказал он Вайке.
— Я думала, старейшине следует знать об этом, — ответила девушка и быстро отошла в сторону.
Не будь Лейни его сестрой, не воюй он из-за нее — своей рукой поджег бы лачугу, разогнал молящихся, велел бы остричь их наголо и смыть крестильную воду песком и щелоком, — в ожесточении думал Велло.
Он был так мрачен, что его не решались посвящать во все, что происходило в Мягисте. Только Малле не боялась брата, но и она молча хлопотала около него по хозяйству. Отть что-то бурчал про себя, был, как и старейшина, угрюм и замкнут.
Начался сенокос, и народ из селений высыпал на луга, к берегам ручьев и на лесные прогалины. Днем оттуда доносился звон натачиваемых кос, а по вечерам — веселый смех, говор, звуки рога, каннеле, песни молодежи.
В селениях стало тихо, во дворах оставались лишь дети, старики и старухи, да еще собаки — они лежали в тени и тяжело дышали, высунув розовые языки.
Велло, при жизни отца косивший и убиравший сено вместе со всеми, нынче не мог работать. Сделав несколько прокосов, он втыкал косовище в мягкую землю и на ходу бросал Кахро, что дома его ждут дела — надо помочь Оттю на стройке.
Велло без сожаления покидал косарей, так как видел, что люди при нем замыкаются и молчат. Он понимал, что со своими заботами он лишний среди этих веселых и радостных людей.
Однажды под вечер, вернувшись с сенокоса домой, он увидел Лейни. Она сидела во дворе, у стены на завалинке, и вышивала шаль.
— Слава Иисусу Христу ныне и присно и во веки веков! Аминь, — благоговейно произнесла сестра.
— Ты что это? — пробормотал Велло и, не зная, что еще сказать, прошел мимо. Он сделал вид, будто ищет что-то, а сам стал украдкой наблюдать за сестрой. Затем спокойно, без досады, даже дружелюбно начал расспрашивать ее: когда ушел патер, сколько человек окрестил, когда придет снова? На все вопросы сестра отвечала ясно, серьзно — так, славно рядом был покойник, при котором не подобало вести пустые разговоры.
"Человек, который так ясно отвечает на вопросы, не может быть полоумным", — подумал Велло, садясь рядом с Лейни. Он заставил себя успокоиться и как бы между прочим спросил:
— Все еще печалишься о сыне?
— Нет, — ответила сестра. Она перестала вышивать, уронила на колени руки, державшие шаль, но глаз не подняла.
— Ты чем-то озабочена?
— Если бы все были так радостны, как я!
— Чему ты радуешься?.. — спросил Велло.
— Моя радость в боге и в Иисусе Христе!
Велло не понял этого, но, взглянув в лицо сестры, увидел, что оно светится от переполняющей ее чистой радости.
— Этот патер опять скоро придет? — спросил он, когда молчание стало тягостным.
— Дай бог, чтобы он пришел поскорее! — молвила сестра и снова принялась за работу.
— О чем он говорит с тобой?
— О боге, его сыне, пресвятой матери божьей и райском блаженстве.
Велло усмехнулся. Он не хотел начинать спор и тревожить сестру.
Вдруг Лейни посмотрела ему в глаза — просительно и вместе с тем требовательно — и, словно заклиная, произнесла:
— Позволь патеру окрестить себя, и ты познаешь истинного бога!
— Я... я должен позволить окрестить себя?! — воскликнул Велло так, словно ему угрожала большая опасность. — Или ты не знаешь, что патер заодно с рыцарями, что он из одного с ними вражеского стана? И если его бог существует, то он тоже наш враг!
Лейни покачала головой и в умилении проговорила:
— Этот бог любит всех людей и хочет, чтобы они пришли к нему. Устами патера он зовет к себе всех, чтобы они обрели вечное блаженство.
— Ты, верно, слышала, — начал Велло после безуспешных раздумий о том, как убедительнее воздействовать на сестру, — ты, верно, слышала, что все крещеные ливы, латгалы и рыцари — наши враги. У них только одно на уме — грабить и убивать нас. Или они заставляют нас грабить и убивать!
