— Отправишься ли ты созывать другие народы или поведешь разговор со старейшинами наших маакондов, тебя в первую очередь спросят: велики ли твои стада, сколько у тебя коров, овец, коней, сколько земли и сколько тысяч воинов наберешь ты в дружину?
— А неужто намерение или доброе желание ничего не стоят? Неужто тот, кто беден и мал, должен покорно принимать удары и не вправе поднять голос, чтобы позвать на помошь?!
— Мария говорит, что перед их богом самый достойный тот, кто беден и мал, — заметил Ассо.
— Перед каждым богом может стать достойным тот, кто беден и мал, если смело вступит в бой! — забыв про еду и входя в азарт, ответил Велло. Затем, приглушив голос, добавил: — Ливы готовы, курши тоже! Мы слышали об этом еще в прошлом году от одного торговца. Ты останешься в Мягисте за меня. Едва ли враг явится этой зимой... Решит, что мы еще слишком тощи, даст собраться с силами... Ничего, соберемся! Погодите же!
Возбужденный собственными словами, он поднес ко рту кувшин с медом, сделал маленький глоток, а затем едва слышно произнес:
— Мягисте не так мало и бедно, как ты, быть может, полагаешь. Кое-что накоплено. Кое-что получено от Кямби. Я не вправе ни оставлять это себе, ни раздать народу Мягисте. Серебро, бронза, медь и даже сколько-то золота — все пойдет когда-нибудь на то, чтоб устроить жаркую баню крещеным латгалам, ограбившим нас. А если кому из рыцарей тоже придет охота попариться — милости просим: поддадим им пару как следует! Окажется поблизости кто-либо из черноризников — попарим и его так, что взвоет.
Велло встал и начал ходить по комнате.
— Ночи длинны и тоскливы, — молвил он с досадой. — Лежишь и слушаешь шум ветра, голодное завывание волков да шорох дождя! Вайке пересказала мне все истории про духов и богов, какие знала. Малле поведала все, что помнила об отце, а сам я пытаюсь сохранить в памяти все изречения мудреца. Лежа на лавке в ожидании утра, все время твержу их. Он часто говорил мне — я тогда был еще мальчишкой: подрастешь — примечай, куда тебя тянет: в лес ли — птицу и зверя бить, в поле ли — за плугом ходить и подсеки жечь, либо туда, где трубит рог войны, где звенит щит и разит меч.
Так сказал Велло мудрец еще до того, как тот стал взрослым. И думая об этом позже, особенно сейчас, когда он потерял невесту и душа его была пуста и безрадостна, как ясени перед его домом, с которых зима сорвала последние листья, — он ясно сознавал, что больше всего влечет его туда, где держат военный совет, где людей собирают в дружины, где рука учится метать топор, бросать копье, поднимать и опускать меч.
В долгие бессонные ночи он в мыслях выстраивал людей в шеренгу, давал команду атаковать, пугал, стыдил, ободрял, приказывал иным отрядам прятаться в кустах и в лесу, а затем налетать, подобно порыву ветра, и бряцать оружием так, чтоб с деревьев слетали листья.
Как-то, по первопутку, Велло отправился к Ассо и во дворе столкнулся с Лемби.
Они приветливо поздоровались, на мгновение радость озарила бледное лицо девушки, и она чуть дольше обычного задержала взгляд на старейшине.
— Скоро отправлюсь в дальний путь — будешь ли ты думать обо мне? — с грустной улыбкой спросил Велло.
— Я молюсь за тебя каждый вечер, и даже днем, — вспыхнув, ответила Лемби.
— Молишься за меня? — переспросил Велло и внезапно ощутил в сердце такую нежность, что чуть ее протянул девушке руку.
— Молюсь, чтобы бог вразумил тебя и ты пришел туда, где...
— ... рыцари и остальные мои враги! — беззлобно улыбаясь, заметил Велло. — Ладно! — добавил он шутливо. — Но раньше я еще разок померюсь с ними силой. И тогда... поглядим.
Лемби сердечнее, чем когда-либо раньше, призвала на него божье благословение.
"Она все же добра ко мне! — подумал Велло. — Неужто она больше никогда не освободится от чар этого распятого юноши, от чар патера? Или она надеется, что я позволю обрызгать себя крестильной водой и тогда женюсь на ней?"
Кахро возился с двумя парами лыж, стоявшими снаружи, у порога. Отть с необычным для него проворством суетился подле амбара, по-хозяйски покрикивал на служанок и старательно завязывал котомки. По-настоящему ходить на лыжах умел один только Кахро, но он обучил этому искусству и Велло. Другие не захотели, впрочем и сам старейшина не так уж часто пользовался ими. Из дома, одетый в дорогу, вышел Велло. Он был в отороченном куньим мехом полушубке с беличьим воротником, в лисьей шапке и ноговицах, скрепленных серебряным шнуром. Кахро с помощью Малле тоже приоделся. Обоим принесли котомки, и Малле с Вайке помогли мужчинам привязать их к спине. Тяжелые были те котомки, очень тяжелые.
Старейшина просунул ноги в крепления лыж, взял в левую руку палку, взглянул еще раз на сестру, на слуг, стоявших на нижнем дворе, протянул Оттю правую руку и, оттолкнувшись, заскользил к воротам. Кахро последовал за ним.
Было свежее морозное утро, тихое и ясное. На дороге стрекотали синицы, по их голосам Вайке предсказала старейшине удачу.
