– При царе, Сашуля. Как-то летом пришел отец мой, Николай Макарыч, домой сам не свой, моя мама его и спрашивает: «Коль, что это с тобой? Инда лица на тебе нет». А он и рассказывает, дрожит весь: «Шел я, Маша, сейчас через поле, а там прудик заросший посреди поля-то, ну, ты знаешь. И слышу, плеснула вода, я и оглянись. А в прудике том водяной стоит по пояс, в тине весь. И говорит эдак-то громко, раскатисто: мол, роковой час пришел, а рокового нет! И так – три раза повторил. Роковой, мол, час пришел, а рокового нет! Я – давай креститься. И вижу, Маша, мужик что есть мочи по полю бежит, орет: “Опоздал! Опоздал!” И со всего маху – бултых в этот прудик. И все, Маша. Утоп мужик. А там воды-то по колено».
Я сопел, потрясенный этим бабушкиным рассказом.
– Рокового нет… Это кто – роковой?
– Как кто? – начала сердиться бабушка. – Роковой – это мужик тот, кому назначено было умереть в роковой час. Его на том свете ждут уже, а он опаздывает! Вот и бежал что есть мочи, чтоб его там не наказали за опоздание-то.
– Значит, дядя Валя тоже – роковой?
– Тоже, Санька, тоже.
– А дядю Валю мимо нас в гробу понесут? – спросил я с надеждой.
– А то как же, конечно, – мимо нас, всех мимо нас носят. Они что, нелюди, что ли, отпевать в церкви не будут? Будут.
Мне уже представлялось, как за гробом идут большие толпы народу, ведь дядя Валя еще не старый. И девочка Ира Иванова будет идти по тропинке перед нашим домом и раздавать конфеты. Мне она тоже даст конфету, потому что так положено, а я возьму ее за руку и скажу:
– Давай я тебе помогу, Иванова! Я тоже буду раздавать конфеты, чтобы их ели за твоего папу!
И мы пойдем вместе, а потом, в автобусе, будем сидеть рядом на одном сиденье. И бабушка будет сидеть впереди нас с бабушкой Иры.
– А когда будут хоронить Ириного папу? – спросил я бабушку.
– Дай подумать… Так… Убили его вчера днем, пока то, пока се… Вот завтра, наверно, и будут хоронить. Или послезавтра.
Дома, возле жарко натопленной печи, мои уши начали так «стрелять», что я не вытерпел и сказал об этом бабушке.
– Ну где я тебе на ночь глядя камфару найду? А? Вот ведь дурачок-то, прости Господи!
На следующий день я не пошел в детский сад. Всю ночь я проворочался с пульсирующей болью в обоих ушах, бабушка тоже не спала, пыталась убаюкать меня:
– Усни, глазок, усни, другой…
Туго замотанный на моей голове и горле шерстяной платок «кусался», я потел и кряхтел, а бабушка пела заунывно, со всхлипами:
– Котя, котенька, коток, котя – серенький лобок, приди, котя, ночевать, маво Сашеньку качать. Как я котику-коту за работу заплачу? Дам кувшинчик молочка да кусочек пирожка.
Я был в полубреду, и чудилось мне, что окно напротив моего дивана превратилось в злого доктора, который навис надо мной: лицо до самых глаз закрыто повязкой (наша белая короткая занавесочка понизу), хмуро сдвинуты брови над прямой переносицей (это наш оконный переплет в виде буквы «Т»), во лбу светится круглое ослепительное зеркальце (это, конечно, лампа на уличном столбе).
Утром бабушка сбегала в аптеку за камфарным маслом, влила мне в каждое ухо вязкую, пахучую жидкость, укутала уши ватой и завязала платком… Я уснул.
– Санька ты, Санька, бедный Санька, – услышал я сквозь пробуждение бабушкин шепот.
– Больше не болят уши, бабушка! – сказал я обрадованно. – Теперь мы сможем поехать в Москву!
– Эх, Санька, мама телеграмму прислала. Уж ты сам почитай или, хочешь, я тебе вслух прочту?
– Я сам!
«Саша заболел не приезжайте» – вот что это была за телеграмма.
Откуда мама узнала, что я заболел? Я не верил своим глазам. Как? Неужели бабушка ходила на переговорный пункт и выдала меня по телефону?
– Вот видишь, папа тоже заболел, – сказала бабушка.
И тут до меня дошло, что в телеграмме говорится не про меня, а про папу. Но почему они не хотят, чтобы мы приехали? Ведь Катя не заболела! Я ведь еду, чтобы играть с Катей!
– Там, Саша, квартира маленькая, одна комната на всех, и папа все время лежит, за ним уход нужен, – объясняла бабушка.
И все равно я не мог избавиться от мысли, что я – лишний в новой квартире у папы, мамы и Кати, что я буду им мешаться, я не нужен.
Спохватился:
– А сколько времени? Ириного папу уже пронесли?
– Нет, Саша, других упокойников сегодня хоронили. Видать, завтра понесут. Как раз ты поправишься.
Я был счастлив и здоров, я радовался, что и завтра, если верить бабушке, я не пойду в детский сад! Зачем мне в детский сад? Там ведь нет Иры, она, конечно, по такому случаю, как похороны дяди Вали, не ходит в детсад.
Но и на следующий день, как я ни смотрел в окно, похорон дяди Вали я не увидел. Бабушка тоже начала беспокоиться, пошла узнавать новости к Князевым.
– Все, похоронили Ириного папу, – сказала бабушка с недобрым выражением лица, когда вернулась. – На заводе «Комсомолец» была панихида, в ихнем клубе. Оттуда и на кладбище понесли. Нехалюзы. Наверно, бабку в церковь одну отправили, а сами – в клуб пошли.
Я знал этот клуб, нас водили туда всем детским садом недели две назад. Это был очень тягостный, скучный поход.
