Ах, какой это был щемящий сердце праздничек! Плакать хочется, глядючи, ведь уйдет он, непременно уйдет, снова грузовики и автобусы по Советской поедут вместо троек веселых…
А сейчас – будто встрепенулись воспоминаньем о былых деньках угрюмые, сонные лица купеческих домов, стоящих в ряд на Советской улице, вспомнили их стены благословенные времена, когда улица эта именовалась Московской, а наша Курлы-Мурлы – Зарайской, когда плыл в такой же вот точно день Прощеного воскресенья гул бесчисленный колоколов соборных над егорьевским всенародным гуляньем… Вспомнили камни, да уж! И слезно исторгли из недр своих, из подвалов сумрачных, ту глубинную, рвущуюся наружу, затаенную и затоптанную прошедшими мимо их окон поколеньями смутную песню народную… О таких же проводах зимы – вековой, полуторавековой давности.
А в семьдесят первом лишь полвека минуло с тех пор, как впереди процессии ряженой несли хоругви да рипиды церковные, а настоящие, не ряженые попы кадили народ, и все пели истовое, громовое: «Царю Небесный…»
– Пошли, Саша, пошли скорей, а то не успеем поглядеть на самое главное, – торопит меня бабушка, тянет за руку.
Мы поспешаем вместе с толпой за вереницей троек, вослед прошествовавшим мимо нас шутам и скоморохам. У кинотеатра «Октябрь» – поворот направо. На желтом фасаде «Октября» – тонкий силуэт восточной принцессы, глаза ее большущие почему-то закрыты. Почему они закрыты? Ведь кино смотрят с открытыми глазами…
Я привычно читаю надпись высоко-высоко, сделанную на торце довоенного пятиэтажного дома: «Отечество славлю, которое есть, но трижды – которое будет! В.В. Маяковский».
Толпа выплескивается на огромную площадь перед кирпичной, с башенками, стеной авиационного училища ГВФ. Площадь эта всегда пугала меня своей пронизывающей, неприветливой пустотой. Сегодня она смотрится необычно: всюду кучкуются возницы и сани, кто-то кормит лошадь, привесив торбу с зерном ей на морду, кто-то поит свою скотинку из ведра… Пахнет конским навозом и талым снегом. Возницы пьют водку стаканами, хрустят солеными огурцами.
А посреди площади – та самая Масленица-Зима, ее уже сняли с платформы.
– Сейчас жечь будут, – говорит бабушка. – Ждут, когда народ соберется.
Народу все больше и больше. Детвора бесится да резвится, я никогда в них участия не принимал, в общих детских забавах. Жмусь к бабушке, к ее прозябшему пальтецу.
Всем уже невтерпеж.
– Давай-давай, не томи! – раздаются крики.
– Жги-поджигай!
В магазинчик под названием «Бугорок» – жиденькая очередь на крыльце, мужики выпархивают из темных кирпичных недр с бутылками «Анапы», «Кавказа», «Солнцедара» – я к тому времени научился распознавать их издалека, эти бутылки! – на водку денег уже нет, дорого водка стоит, трешницу… Я гляжу на мужиков, лихо запрокидывающих в горло пузатые поллитровки с «жужкой» (слово «бормотуха» появится у нас чуть позже, после подорожания выпивки в 1972 году). Так вот, я и не заметил, как просмоленная пакля толстых кос белолицей губастой Масленицы вспыхнула, только треск пошел да пахучий дегтярный дым…
Дети заревели, как по команде – в один голос, да навзрыд – им жалко Зимушку-Маслену… Глупые дети, думаю я, почти семилетний, ну как с такими водиться? Верят ведь, взаправду верят, что сжигают на их глазах живое созданье, а ведь это – чучело разукрашенное…
Народ пускается в пляс, кто-то из умельцев, что потрезвее – вприсядку, до хрипа, до упаду. Безлобый, где-то уже потерявший шапку, и Змей Горыныч с тряпичными зелеными головами наяривают на своих гармонях, нещадно растягивая меха. Правда, Змей Горыныч только притворяется, что играет, за него Безлобый отдувается, ведь у Горыныча не взаправдашняя гармонь, а картонная… Им наперебой тянут расплескивающиеся по пути следования стаканы с водкой и «жужкой», Безлобый и трехглавый лишь мотают головами – Горыныч сразу тремя, из которых две поникли, он повязал их на груди, как шарф, а одна голова, рабочая, еще хорохорится.
– Пойдем, Саша, домой, – говорит бабушка. – Все, кончилось гулянье, теперь одна только пьянка пойдет. Нечего нам с тобой тут делать, верно, Сашуль?
Я соглашаюсь. Я всегда соглашаюсь с бабушкой.
Сгорела Масленица-Зима, только хлопья пепла по ветру летят, кружатся…
В детском саду, на стене дома, появился фанерный щит, а на нем – красное остроконечное ведро, красный топор и длинная палка с красным железным крючком, а над всем этим – надпись аршинная: «Пожарный уголок».
– Бабушка, а почему ведерко острое? – спрашиваю бабушку. – Я таких раньше не видел.
– Это, Санёга, затем, чтобы ведро на землю поставить было нельзя.
– А зачем чтобы нельзя поставить?
– Вот ведь дундук! – сердится почему-то бабушка. – Чтоб не украли из пожарного уголка! Кому нужно такое ведро, ты сам подумай своей головой?
