После завтрака воспитательница Таисья Павловна рассадила нас за партами и сказала, что скоро – Восьмое марта, женский день, и мы должны сделать подарки. Это праздник всех женщин – «пожилых и молодых, даже бабушек седых». А поскольку денег у нас нет, мы будем учиться делать подарок своими руками. И прочитала стихи про мальчика, который вышил цветными нитками мулине носовой платок в подарок маме:
– Он уж так старался, уколол ладошку, но к Восьмому марта вышил понемножку! Вот такой хороший мальчик, ребята. И мы сейчас научимся делать игольницу, ведь ваши мамы и бабушки обязательно что-нибудь шьют, и теперь у них перед глазами всегда будет ваш подарок, игольница!
И мы стали учиться шить. Ух, как же мне это понравилось! Три вида стежков я освоил быстренько, на зависть девчонкам.
– Для кого будет этот подарок? Отвечайте по очереди, – говорила Таисья Павловна, расхаживая между столиками и наблюдая, как у кого получается управляться с иглой, нитками и наперстком.
– Для бабушки! Для мамы! Для бабушки!
Большинство, как и я, собирались поздравлять бабушку…
Моя игольница и сейчас висит над столиком возле зеркала: картонный ромбик, на котором выведено разноцветными буквами: «Бабушке от Саши», в центре – желтенькая в полоску подушечка, набитая ватой и наклеенная на картонку, красная петелька сверху…
– Только вы никто раньше времени бабушке и маме не говорите про подарок, иначе неинтересно, – увещевала нас Таисья Павловна.
– Не будем! – отвечали мы хором.
И я все дождаться не мог, когда за мной вечером придет бабушка.
Одевшись в свою шубку и шапку-шар, я вышел с бабушкой на двор. У крыльца дядя Федя сердито, со звоном и лязгом, стучал красным топориком из «Пожарного уголка» по чугунной доске, ребристой, как бабушкина палка-скалка. Мы вытирали об эту чугунку ноги.
– Так оно верней будет, – приговаривал дядя Федя.
Бабушка ничуть не удивилась этому помрачению дворникову, мы прошли мимо.
– Зачем дядя Федя топор позорит? – спросил я.
– Я же тебе утром говорила – чтоб не утащили, – корит меня бабушка.
– А кто утащит, бабушка?
– Да он сам и утащит, дядя Федя ваш, и пропьет, – внушает мне бабушка.
– А зачем он тогда позорит топор, если сам его пропить собирается?
– Ему заведующая приказала, Саша, неужто не понятно, глупый ты какой…
Мы шли по весеннему месиву, еле волоча валенки с галошами, и я говорил доверительно, с приятным жжением в груди:
– Я тебе делаю подарок, бабушка, воспитательница не велела говорить, но я тебе, конечно, скажу!
– Ну, говори, – радовалась бабушка.
– Это игольница, будет у тебя над машинкой висеть!
Она и висела больше двадцати пяти лет…
Помню, после Восьмого марта, еще снег на дворе лежал, нас в детском саду собрала заведующая – мы расселись на стульчиках в рекреации – и торжественно объявила, что с этого дня мы все, и маленькие, и большие, и мамы, и папы, и бабушки, будем называться не так, как раньше – коммунисты и беспартийные, а по-другому. Мы теперь навсегда получили название: «советский народ». И должны этим гордиться. Так назвала нас партия. Теперь мы будем говорить: «партия и весь советский народ».
А потом, когда стало теплеть, ближе к Пасхе, случилось долгожданное, невероятное чудо: к нам с бабушкой пришли крысы! И пришли они не только к нам, но и к соседям – Князевым, Беденко, еще к кому-то.
Переполох был, конечно, тот еще, но никто не бил тетю Раю, как того боялся дядя Витя, даже скандалов особых я не припомню. Все восприняли появление крыс как неизбежность, как общую нашу тяжкую повинность.
Дядя Миша сиял, звал меня полюбоваться на дохлых крыс.
– Смотри, Санек, как мой Дымок с ними сладил! – хвастал дядя Миша.
Во дворе у Князевых, под огромным каштаном, на газетке, лежали две черные крысы с поджатыми лапками, зажмуренными глазами и оскаленными зубками. Они были не такие уж большие и страшные: худые, а в длину, если без хвоста – с мою сандалию, ну, может, чуть подлиннее. Пашка и Ленька охраняли трупики от непрошеных котов, потому что дядя Миша сказал загадочные слова:
– Эти крыски дохлые нам еще очень пригодятся, очень. Покажем их кой-кому, хе-хе…
А Дымок в это время уплетал на кухне бульон с петушиными головами и хрящами.
Я внаклонку расхаживал вокруг лежащих крыс.
– А как Дымок с ними сладил?
– Задушил, Саня, – подмигивал мне дядя Миша.
– Как задушил? У него же рук нет, – сомневался я. – У него лапы без пальцев.
Этого дядю Мишу не поймешь, когда он шутит, а когда – серьезно.
– Он их грудью душит, – пояснил мне Пашка. – Видал, какая у него грудь?
Мы шли в кухню щупать грудь и лапы Дымка. Он милостиво разрешал трогать и гладить себя, надменно отводя голову в сторону и зевая сытым зёвом. Я чувствовал твердые веревки мускулов под шкурой кота, его выпирающую мясистую грудь и не мог поверить, что это – котенок тот самый, которого прошлым летом трепал на приступке своего крыльца дядя Миша. Он и впрямь оказался особенным, этот Дымок!
Придя назавтра в детский сад, я начал рассказывать об этом Ивановой, она перебила меня досадливо, со скукой:
– Опять ты про своих крыс! Охота тебе всякой гадостью заниматься! Не докоряй меня!
