Помимо корзинки, у бабушки были приготовлены еще две холщовые авоськи с куличами и яйцами. Один куличик маленький просила купить и освятить для нее тетя Лида, а еще приходила тетя Нина и тоже принесла бабушке сумку с куличами, яйцами и пасками – для себя и дяди Васи, для тети Ларисы, что жила на своей половине их большого-пребольшого дома. Сами они в церковь пойти не могли: тетя Лариса работала в исполкоме, а тетя Нина и дядя Вася все еще по старой памяти считались учителями, хотя оба уже не работали в школе: тетя Нина из-за рака, а дядя Вася опять оказался уволенным на какое-то время, кроликами да курами занимался. Но… Оба они чутьем своим понимали, что нехорошо это, неправильно с их стороны идти в церковь – получится ведь так, что все годы своего учительства они лицемерили, лгали, притворялись образованными и неверующими советскими людьми. В общем, пойти с куличами и пасками в церковь – это все равно, что признать перед собою и людьми: жизнь профукана понапрасну, зазря прожита. Все их
Такие-то соображения и не пускали дядю Васю и тетю Нину в церковь.
Когда мы спозаранку пришли в детский сад, бабушку уже подкарауливала в коридоре заведующая Елена Степановна, она что-то пошептала бабушке на ухо, и они скрылись в ее кабинете. Через минуту бабушка вышла с таинственным видом, в руках у нее были две такие же сиреневые холщовые сумки. В одной погромыхивала крышка кастрюли, другая раздувалась от невидимого глазу содержимого. Я, будучи уже в коротких штанишках, выскользнул за бабушкой на утренний холодок, спросил:
– Что это?
– Тихо, Саша, тихо, – звенящим шепотом одернула меня бабушка, озираясь на дворника дядю Федю, махавшего метлой неподалеку. – Елена Степановна дала куличи и яйца освятить, мне же так и так в церковь идти, она уж знает. Только ты, Саша, молчок про это, а то мало ли что, Елена Степановна –
После обеда бабушка пришла опять в детский сад и таким же макаром, таинственно, снесла две чужие сумки в кабинет Елены Степановны. Было видно, что заведующая очень довольна, она даже отпустила меня пораньше, перед тихим часом, домой вместе с бабушкой.
В городе кипел коммунистический ленинский субботник: громкоговорители на столбах то шепеляво, то с кваканьем бубнили всякие бодрые лозунги, разобрать которые было очень трудно, однако все знали их наизусть и потому не напрягали свое внимание. А в перерывах между воззваниями разливались по округе песни про молодость, революцию и весну. И еще одну помню: «Мы старая гвардия первой пятилетки, мы молодая гвардия, мы вечно будем молоды и вечно будем жить…» Я понимал, что тётки, поющие хором, прекрасно знают: это все неправда, они не будут жить вечно, поэтому ужасно злятся. Их голоса были как будто металлические, неживые, очень похожие на голоса измученных жизнью мам, приходивших за детьми в садик и ругающихся отчаянно и безнадежно.
Мы шли через площадь, мимо высокого серого памятника Ленину. Он стоял на сером гранитном постаменте с воздетой вперед и вверх правой рукой, Точно такого же Ленина я видел на рубле с надписью «Пятьдесят лет советской власти». Мужики часто говорили у «бассейны», скидываясь на бутылку, что Ленин рукой показывает на 11 часов: пора, мол, винные магазины открылись, умные люди уже берут и пьют.
Рядом с памятником стояли несколько мотороллеров с небольшими кузовами, в них чернела земля, а из нее торчали коротенькие цветы. «Рассаду привезли», – сказала бабушка. Женщины в черных халатах и рабочих варежках-голичках пересаживали комья земли с цветами к подножию постамента.
– Хоть до первого мая прожили бы цветочки, и то хорошо, – ворчала бабушка. – Оборвут ведь, вытопчут.
– Кто оборвет?
– Кто, кто… Известно, кто – те самые, которые у Райки сирень воруют. Зазнобам своим. Да повытопчут половину.
Первого мая в горсаду каждый год начинались танцы на огороженной высоченной решеткой площадке, и цветы у памятника Ленину становились очень даже востребованными егорьевской молодежью. Девушки охотно принимали от «кавалеров» эти цветы, совсем коротенькие, сорванные без утайки прямо на их, девичьих, глазах. И говорили девушки парням спасибо. Конечно, принимали девушки и купленные в магазине цветы, но, в общем, как-то невесело они их брали, покупные цветочки-то. Было это как-то не по-людски, что ли, «не как у всех» – тратить деньги на букет. В этом некий вызов обществу чувствовался, мол, «я тут самый хороший, самый комсомольский, я у Ленина цветы не отбираю». А ни одной девушке не хотелось, чтобы у нее был парень «не как у всех». Сорви, когда милиция не видит, или перелезь через забор за чужими цветами – вот тогда все нормально, все как у людей. Все такими были, такими и надо всем быть.
Под Пасху наконец-то потеплело, а то было холодно, и бабушка сказала мне:
