– Завтра обязательно солнышко будет, потому что так и говорят: Светлый день, Пасха. Никогда еще такого не было, чтобы на Пасху пасмурно или дождик.
– Никогда-никогда?
– Никогда, Сашик.
А под вечер бабушка вдруг принялась снимать из углов избы все иконы. Карабкалась на стул с витою спинкой, пыжилась, вынимая коричневые доски из застекленных киотов под самым потолком.
– Зачем, бабушка? – донимал я ее.
Бабушка хмурилась, но я не отставал, и она, вздохнув, объясняла:
– В церкви сказали, что банда какая-то в город приехала, иконами промышляют. Вот сегодня ужотко вечером дождутся, когда все в церковь уйдут, и станут в дома к старым людям залезать, иконы воровать.
Я смотрю на непривычно пустые киоты, словно ослепшие, а не то так и помертвелые. Мне страшно. А как же я? Вот залезут к нам бандиты, а я дома один, бабушки нет, она в церкви… Меня же они пытать будут: где, мол, иконы, пацан?
Я очень хочу попроситься в церковь с бабушкой, на ночную службу с крестным ходом, с песнями, но не могу заставить себя сказать ей об этом. Почему? Загадка. Бабушка, наверное, обрадовалась бы. Н-да, своя душа – точно потемки.
Но она, как и я, тоже не говорит ничего, не зовет меня в церковь. Значит, не положено мне.
Бабушка относит иконы к соседям, к Князевым, – уж про них-то бандиты не подумают, что есть у них старинные иконы. Да и в церковь тетя Марина с дядей Мишей не ходят. Дома будут смотреть какое-нибудь хорошее кино по телевизору – на Пасху всегда хорошее кино среди ночи показывают, мне Пашка сказал.
Но даже в голову не приходит мне попроситься на ночь к Князевым, чтобы тоже посмотреть хорошее кино.
Потом бабушка долго молится шепотом перед зажженными лампадами и выцветшими картонными иконочками, одевается празднично: красная шерстяная кофта с бантом на груди, шоколадного цвета жакетка, юбка темно-синяя. И еще бабушка прицепляет косу, которая всегда лежит на комоде, за часами. Это ее собственная коса, отрезанная когда-то давно, может, еще тогда, когда волосы у бабушки были пышными, длинными и не седыми… Я видел эту косу на бабушкиной фотографии 1926 года, когда бабушке исполнилось двадцать лет. И вот теперь эта коса – опять с нею, убрана в клубок на затылке, сколота красными костяными дореволюционными шпильками.
Бабушка уходит.
Я один среди ночи непроглядной. Тишина тикает часами за тонкой перегородкой. Лежу и до звона вслушиваюсь в темноту – не идут ли бандиты за иконами? Страшно. Особенно сильно забирает жуть, когда я смотрю в безжизненные проемы за стеклом киотов. Пусто там, нет ни Бога, ни Божьей Матери, ни святых… Никто не поможет, не заступится в случае чего.
Утром я проснулся, а бабушки не было. Я вспомнил, что она еще с вечера собиралась пойти в церковь второй раз – к утренней службе.
Потянулся.
За окном разливалось весеннее солнышко – не обманула нас Пасха, сдержала обещание, что будет Светлый день! Я накинул на себя кой-какую одежонку и в сени потрусил, в туалет.
Толкнул обитую войлоком дверь, увидел столбы солнечного света, косо падавшие в сени через окно. В широких лучах играли пылинки.
И тут возле двери на крылечко, под керогазом, который бабушка уже выставила в сени из кухни – «тёпло уже, будем в сенях еду варить», что-то завозилось с деловитым сопеньем. Большое что-то завозилось! Я замер от страха.
А из-под того столика, на котором керогаз стоял, неспешно, вразвалочку вывалился… он, наш Крыс! Я так ждал этой встречи, но сейчас был не рад тому, что увидел.
Грузно переваливаясь на передних лапах и вихляя толстым задом с рыжими подпалинами, Крыс ковылял неспешно, плюхался низким брюхом о половики в лучах солнечного света. Под его лоснящейся, рыжевато-серой шкурой перекатывались волны подкожного жира, складчатая холка топорщилась толстыми короткими волосками щетины. Бесцветный, полупрозрачный хвост, подрагивая, волочился за этим жутким чудовищем.
Крыс наискось пересекал пространство сеней, направляясь к темному прогалу под чуланной дверью. Он нисколечко не боялся меня, он меня знать не желал и «за дело не считал».
И он не утерпел, он должен был обязательно показать мне, насколько я ничтожен, жалок и труслив по сравнению с ним. Не доковыляв до зияющей черной полосы проема под дверью, Крыс оглянулся на меня и по-поросячьи хрюкнул дважды, не хрюкнул даже, а всхрапнул, втягивая воздух ноздрями:
– Хр, хр!
И оскалил загнутые зубы.
Это был огромный, потрясающий и колоссальный Крыс!
Его широченный зад с белой проплешиной уже готов был скрыться в утробе чулана, когда я, не соображая, что делаю, схватил большой молоток, стоявший под лестницей на чердак – бабушка называла этот молоток «кувалдочкой», – и что есть мочи швырнул его вослед наглому Крысу. Судорожно швырнул, и кувалдочка, нелепо сорвавшись с руки, улетела в сторону керогаза, с грохотом опрокинула пустую кастрюлю.
Крыс поднырнул, распластавшись, под дверь чулана.
Мне не терпелось рассказать бабушке про встречу с Крысом, но я сдерживал себя, припасая эту главную новость «на потом».
– Ну, Саша, садись к столу, разговляться будем, – сказала бабушка, придя из церкви.
