Значит, меня к тому же хотят и оболванить. Ну, на всякий случай: а вдруг по каким-то неведомым причинам шубки, шапки и варежек будет недостаточно для моего осмеяния? Для верности подстраховаться надо, мало ли что, не должна новая «детсадошная» жизнь казаться Сашульке медом, иначе не выйдет из него закаленного в невзгодах строителя коммунизма.
Так или примерно так я думал в тот пасмурный осенний день моего детства. Вернее, не думал, конечно, а чувствовал.
Уже потом, через годы, я понял, что такой принцип воспитания детей – «чтоб жизнь с самого раннего детства медом не казалась, иначе потом тяжко придется во взрослой действительности» – исповедовался не только моими родителями, но и другими тоже. Зря я грешил на маму и папу, с уверенностью полагая, что они – самые отъявленные истязатели, всегда принимающие решения наперекор моим мечтам. То, что слово «воспитывать» означает наказывать и мучить, представлялось тогда естественным и правильным для большинства родителей. Ах, тебе повезло и ты не родился накануне войны, как мы? Не голодаешь с младенчества, как мы? Не горбатишься с четырех лет на грядках, как горбатились мы? Что ж, придумаем для тебя другие испытания. Уж мы приду-умаем, не сомневайся! И тогда ты тоже вырастешь хорошим, как мы.
Тоскливые предчувствия высасывали мое утлое существо. Они томили, и не было от них спасенья. У нас среди мальчишек считалось позорным ходить в парикмахерскую. Лысых дразнили нещадно и очень обидно.
В маленькой парикмахерской, пропитанной запахом прогоркшего одеколона, было несколько мальчиков с родителями, их стригли полубоксом за сорок копеек… О полубоксе я мечтать, понятное дело, не мог: сразу видно, что эти мальчики из микрорайона, а там все форсят. Но в микрорайоне есть только один салон, где меньше чем за рубль даже маленьких не стригут, а это и по микрорайоновским меркам дорого, вот и ведут детей к нам в старый город.
Микрорайоновские по всем признакам были богаче, но не потому, что получали больше, чем жители старого города, – нет-нет, получали все одинаково. Просто микрорайоновские легче расставались с деньгами. Поэтому и жили лучше. «Молодые», – неприязненно говорили о всех микрорайоновцах состарившиеся в нужде обитатели Курлы-Мурлы. Да, получив квартиру в микрорайоне, покинув свою ветхую избу, люди освобождались от покорности своему нищенскому существованию, от жизненной установки: экономить на всем и откладывать на черный день. В квартире со всеми удобствами, да на высоком этаже, этот черный день сразу отдалялся, переставал давить на сознание. И кое у кого даже робко проклевывалась – страшно сказать, чур меня, чур! – святотатственная мысль, что деньги существуют для того, чтобы их тратить по своему собственному хотению, а не так, как это принято «у людей».
Бабушка еще летом постригла меня почти налысо, с еле заметным чубчиком, потому что это была самая дешевая стрижка, стоила она пятнадцать копеек. Но я тогда был поглощен горем разлуки с Катей, и это унижение – ходить лысым – прошло для меня как-то незаметно, тем более что было дождливо и холодно, я носил кепку или пилотку, а потом действительно, как сказала мама, быстро оброс.
Я согласен был постричься за девятнадцать копеек, «скобочкой», – это, конечно, не полубокс, но какие-никакие волосы по бокам и сзади оставляли, а не только три ворсинки на лбу. И вдруг я с ужасом услышал, как мама говорит парикмахерше:
– За пятнадцать копеек!
«За девятнадцать! За девятнадцать копеек!» – вопило во мне мое нутро, но от шока и обиды я не мог сказать ни слова. Вспомнился к тому же обман с рублем накануне… Вид у меня был просто убитый, когда я сидел в кожаном кресле и подавленно смотрел в зеркало перед собой.
– Что, мальчик, не любишь стричься? – приветливо спросила меня парикмахерша.
– Я маму не люблю! – ответил я ей. – И бабушку!
– Фу, какой злой, – удивилась парикмахерша на полном серьезе.
Мои слова заглушало радио, где шла бодренькая «Пионерская зорька», и мама с бабушкой не могли меня слышать. И надо же! Парикмахерша сочла своим долгом выдать меня.
– Знаете, что сказал ваш мальчик? – спросила она маму, когда та протянула ей пятнадцать копеек. – Что я, мол, не люблю маму и бабушку!
Мама посмотрела на меня так, словно я заболел, она всегда, когда я простужался, смотрела на меня с холодом, злостью и нелюбовью. «Опять заболел!» – ненавистно восклицала мама.
– Пошли, – сказала мама и очень больно сжала мне пальцы руки.
– Я тебя буду пороть, – сказала мама на улице. – Ты меня опозорил на весь город.
«А ты – меня! Ты уедешь, а я тут останусь опозоренный!» – кричал я мысленно, а вслух не сказал ни слова.
Бабушка тоже молчала. Я почувствовал единство с бабушкой, хоть и сказал только что, будто я ее не люблю: казалось мне, мы с ней оба, не сговариваясь, решили набраться терпения и ждать-поджидать, когда наконец уедет мама, ведь без нее нам было, в общем-то, неплохо и даже хорошо.
Я верил, что, когда мы опять будем с бабушкой вдвоем, я больше не пойду в детский сад. Я уговорю бабушку. Скажу: «Мы с тобой – как рыба с водой».
