Пока мы шли, я понял из разговоров бабушки и мамы, что сразу из детского садика, поговорив с заведующей, мама пойдет на автобусную станцию и уедет на автобусе со звонким названием: «Егорьевск – Москва». Значит, пороть меня она не будет. Это хорошо. Но унылое осознание того, что мама опять сказала неправду – знала ведь, что домой к нам не вернется и пороть меня не будет! – делало тот памятный день совершенно невыносимым.
Мы свернули налево, прошли мимо старинного здания музея. Я увидел сквозь оголенные ветви деревьев, в скверике, блестящий алюминием памятник: Ленин стоит, выставив руку ладонью вверх, перед ним – крестьянин-лапотник с винтовкой и молодой матрос в бушлате и бескозырке, с маузером и пулеметными лентами поперек груди. Солдат-крестьянин смотрит в раздумье, а матрос – тот вполне осмысленно глядит, решил уж про себя, что составит вождю компанию.
В руке Ленина, как я уже это видел не раз, была пустая бутылка из-под водки. Так вот почему дядя Витя и дядя Миша говорят друг другу: «Ну что, сообразим?» Ведь мужик с винтовкой еще только соображает, пить ему с Лениным или не пить, а матрос вроде уже сообразил и согласен выпить водки, смекнул я.
Но легче мне от этого интересного открытия не стало.
Мы шли вниз по узенькой улочке, по бокам ее стояли кирпичные и деревянные старинные домики, а внизу был спуск к реке Гуслянке. Ветер дул оттуда, снизу и справа, и воняло так, как в тот день, когда мама загорелась испечь на шестке яйца в горшке, а яйца оказались тухлыми, они полопались в горшке, и по дому пошла отвратная вонь и смрадный дым, потому что лопнувшие яйца брызнули на раскаленный шесток.
– А меланжевая фабрика все так же смердит, – сказала мама недовольно.
И я понял, что в ее детстве, до войны еще и во время войны, запах от фабрики был такой же. И он всегда будет такой же. И через сто лет, и через тысячу.
И вот впереди – железнодорожный переезд. Не доходя до него, мы свернули в какую-то подворотню с двумя сгнившими столбами слева и справа. Это был вход в детский сад.
– Новенького ведут! Новенького! – услышал я захлебывающийся от предвкушения расправы крик какого-то пацаненка.
Мама и бабушка делали вид, что крик относится вовсе не к их мальчику, а так просто, ни к кому не относится. Они бросили меня возле серого, некрашеного деревянного крыльца, а сами поднялись по нему в обитый досками (видно, что бревенчатый), крытый, как у бабушки, растресканным шифером дом под названием «Детский сад №…» А вот номер-то я и забыл, но память упорно подсовывает мне число тринадцать. Да, вроде именно так – тринадцатый детский сад на улице Алексея Тупицына – это название в честь еще одного убитого черносотенцами егорьевского революционера. Много их поубивали местные дворянские сынки, ох много. Но не всех. Поэтому и победили революционеры – так я формулировал для себя причины успеха Октября.
Как только я остался один, беспомощно и беззащитно торчащий посреди голого двора с нелепо расставленными и негнущимися руками, спеленутый шубой, шарфом и цигейковой шапкой, на меня накинулись сразу несколько детсадовцев.
– Бей шубку! – кричали они.
– Зиму встречаем, лето провожаем!
Все мальчики были в курточках, в кепках или, в крайнем случае – вязаных шапочках. «Почему у всех, кроме меня, нормальные мамы и бабушки?» – навзрыд звучали во мне горькие слова, когда я стоял, толкаемый и пинаемый со всех сторон. В лицо не бил никто – это был в нашем возрасте запретный прием, мы тогда еще не могли преодолеть в себе страх перед тем, что у другого мальчика может пойти кровь из носа.
Мимо нас прошел с метлой мужик в телогрейке и с папироской и не заступился за меня, не пригрозил мальчишкам своей длиннющей метлой.
Вышли чем-то очень довольные мама и бабушка, и мама сказала, глядя на мое избиение:
– А ты, я вижу, задиристый! Уже, значит, осваиваешься?
Ее голос был неестественным и ломким, и я понял: она притворяется, она уже осознала, что нельзя было так меня кутать, что ни один из детей так сейчас не ходит, что теперь со мной никто не будет водиться. Но мама продолжала делать вид, что ничего этого не понимает, что все в порядке, что просто я решил повозиться с мальчиками, что мне весело и очень все это нравится, что это начало нашей дружбы такое вот. И она никогда потом не признает ни вслух, ни молча, что «ухайдакала», как говорила бабушка, всю мою дальнейшую жизнь вплоть до студенческой поры, когда я начал пить вино и пиво, сразу обретя кураж, а с ним вместе – массу приятелей и приятельниц. А до того времени…
Начиная с первого детсадовского хмурого дня я буду надломлен, не уверен в себе, я не смогу легко и просто находить друзей, я всегда буду считать себя хуже других, думать буду, что у меня «всё не как у людей», я буду скованным и одиноким.
