Мы, мальчишки, любили «приносить» с собой в детсад и распевать новые песенки. Все тут же заучивали слова, например: «По военной дороге шел петух кривоногий, а за ним – восемнадцать цыплят. Он зашел в ресторанчик, чекалдыкнул стаканчик, а цыплятам купил мармелад». Нам не запрещали петь эту песню, это же обычное дело, стаканчик-то. И, по убеждению воспитательницы и заведующей, каждому из нас, мальчиков-дошколят, всем без исключения, предстояло в недалеком будущем «чекалдыкать» стаканчик по дороге куда бы то ни было.
А еще злые, хулиганистые детсадовцы любили подбежать сзади к зазевавшемуся одиночке, прыгнуть с разбега к нему на закорки и кричать:
– Кузнец Вакула на чёрте!
Я тоже смотрел прошлой зимой фильм про кузнеца Вакулу, и мне тоже очень хотелось полетать на чёрте.
Если в песочнице находили жука или еще какую-нибудь букашку, то не убивали, а кричали:
– Чурихин! Чурихин! Иди сюда! Где Чурихин?
Мы очень уважали Чурихина, не хотели его обижать, ведь он сразу начинал плакать, если убивали или мучили насекомых. Он знал о них все-все, мог сразу сказать, кого мы поймали, чем питается этот жук и чем он полезен, а чем – вреден. И всегда с любовью брал в руки какую-нибудь противную гусеницу, относил ее туда, где, по словам Чурихина, ей будет хорошо.
– Большим ученым вырастет Чурихин, вот увидишь, – говорила бабушка и ставила мне в пример этого чернявого мальчика.
А Чурихин спустя годы отслужил в армии, женился и пошел в участковые милиционеры. «Жизнь есть жизнь» – вот и все объяснение. Она же, эта суровая тетка по имени Жизнь, и убила Сережку. Как мне потом рассказывали, Чурихина зарезали пьяные гуляки. Исподтишка пырнули ножом, когда он добром пытался их усовестить – как-никак, все свои, давным-давно знакомые.
А Левка Моисеев, с которым мы потом переходили из класса в класс, заделался страстным радиолюбителем. Помню, классе в шестом он сконструировал небольшой прибор, излучающий неслышный для уха ультразвук, – взял с собой в лес, и на два-три метра вокруг нет ни одного комара. Левка подарил этот прибор мне, потому что знал, что я – заядлый, непревзойденный грибник. А будучи немного постарше, Моисеев сделал глушилку собственной конструкции, и мы с ним потешались и замирали от страха одновременно, включая глушилку во время телевизионного выступления Брежнева: на экранах всех телевизоров в округе вместо грузного генсека возникали сплошные помехи… Как не запеленговали нас родные органы, ума не приложу. Может, потому, что их бдительная радиоантенна была аккурат напротив окон моисеевской квартиры?
Левка закончил ГВФ, работал заправщиком в аэропорту у черта на куличках, потом слесарил в Егорьевске. Он и сейчас где-то слесарит. А может, уже достиг уровня «среднего звена», начальствует над работягами. И ничуть не спился, вот ведь как бывает! Хотя, он же еврей, как выяснилось. Я как-то раз заговорил с Левкой о его давних мечтах стать изобретателем диковинных приборов, кудесником электроники; Моисеев сделал вид, что ничего не помнит.
Жорка Федотов, еще один мой детсадовский одногруппник, с самого раннего детства спал и видел только одно: концертный зал, сцена… И – он за фортепьяно! Замучил Жорка всех своих соседей игрой на этом самом фортепьяно – денно и нощно, ни свет ни заря.
– Ты бы хоть чего-нито из нашенского сыграл, Жорик, – стонали мужики. – А то всё знай одни свои симфонии… Не, ну мы понимаем, тебя батя заставляет. (Батя у Федотова, как выпьет, становился таким грозным, что все сторонились.)
Между прочим, никто Жорку не заставлял, он сам выклянчил у родителей дорогущий и громоздкий инструмент – купили в комиссионке в рассрочку, была такая услуга предусмотрена в советской торговле.
Сейчас у Федотова – свой магазинчик, в нем, в уголке для чаепитий, стоит электрическая пианола. Если очень попросить, Жорка по старой дружбе может сыграть и спеть, подражая хрипатому зэку: «Зойка… Как я хотел, так я и жил». Паршиво сыграть и паршиво спеть, между нами говоря.
Сколько я помню Федотова – а мы дружим с шестилетнего возраста, – он не пил никогда. Даже на собственных свадьбах. Память о буйном папаше надолго, вплоть до седых волос, отвратила Жорку от хмельного.
За «это дело» он принялся только в последнее время, на подходе к шестидесяти. И спивается осознанно, методично и неотвратимо. Как говорится, угадайте с одного раза: почему?
