В тот день взрослые, как мне рисовалось в обиде моей, бездумно и походя толкнули мою жизнь на путь тоски и вечного одиночества. Но, может, это было самым лучшим вариантом для меня, тогдашнего, посреди всей безвариантности тогдашнего бытия? Может, в той унылой действительности самым главным было – сохранять себя в целости и одиночестве?
Как знать, как знать… Я все больше склоняюсь к тому, что – да, именно так оно и было. И благое дело свершилось в тот осенний день в моей судьбе, благое унижение.
Бабушка, поджав губы, молчала. Может, хоть она будет за меня? Пойдет к заведующей, и всех этих мальчиков накажут, поставят в угол, заставят со мной водиться?
Но бабушка ничего такого не сделала. Холодными, захряснувшими пальцами она принялась развязывать шапку-шар, и взглядам кучковавшихся поодаль мальчишек предстал девчоночий платок, изо всех маминых сил утянутый на моей голове.
– Девчонка! Баба! – зашлись в восторге от моего унижения детсадовцы.
Я увидел, что девочки тоже хихикают, глядя на меня. Одна подошла к моей маме и спросила вежливо, как обычно дети спрашивают у взрослых, сколько времени:
– Скажите, пожалуйста, это мальчик или девочка?
– Это мальчик, – ответила за маму бабушка, стараясь, чтобы голос ее звучал приветливо и ласково.
– А почему он одет, как девочка? – продолжала приставать эта нахалка.
– Это мальчик, – повторила бабушка, и голос ее дрогнул от подступивших слез.
Между тем унижение мое и позор в тот день все никак не заканчивались. Мы уже поднялись в помещение, к шкафчикам раздевалки. Мальчишки гурьбой вошли вслед за нами: а вдруг они увидят еще что-то смешное, вдруг будет новый повод хорошенько подразниться?
И они не обманулись в своих злых ожиданиях. Когда с меня сняли платок… О, какой дружный вопль коллективной радости огласил прихожую детского сада, где стояли деревянные шкафчики!
– Лысый! Лысый! Лысый, иди попысай!
Тут уже воспитательница, высокая и суровая тетка, которую я сразу невзлюбил (а она – меня, как, впрочем, и всех остальных мальчишек, а до кучи и девчонок), гаркнула на весь детсад:
– А ну, прекратить! Эт-то что еще такое? Эт-то что еще за слова? Я кому говорила: не сметь говорить такие слова!
Если вспоминать со всей честностью, то мальчики из ставшего «моим» детского садика на улице Тупицына очень скоро, ну, может, через пару дней, позабыли мое провальное появление в старшей подготовительной группе, а там, через месячишко-полтора, и настоящие холода завернули, и в точно таких же цигейковых шубках, как у меня, стали приходить, держа за ручку взрослых, большинство дошколят из нашего детсада. И платочки на голову повязывали всем мальчикам, перед тем как надеть на них такую же шаровидную меховую шапку. Быстротекущее время уравняло нас.
Но я-то, я уже не мог простить им своего позора. Простить того, что они были его участниками и свидетелями. Даже когда мы стали одноклассниками и подружились на годы и годы. Мне всегда казалось, что каждый из них, как и я, помнит тот унизительный для меня осенний денек.
Всего этого могло не быть, конечно.
Все могло быть иначе.
Но как оно выглядело бы теперь, спустя годы, это «иначе»? Вот вопрос.
Лишь с одним из детсадовских мальчиков старшей подготовительной группы я потом подружился на долгие годы детства и юности – Левкой Моисеевым, и то лишь потому, что в день моего первого привода в детский сад он стоял в сторонке и грустно смотрел на мое избиение сквозь толстые очки. Он был презренным очкариком, и в детском саду ему приходилось куда как солоно, гораздо хуже, чем мне.
А тогда, в тот день моего позора, воспитательница, отругавшись хорошенько, загнала нас в «рекреацию» – так называли большую комнату с обручами для девочек, с деревянными лестницами, заставила всех надеть чешки, и началось…
– Пятки вместе, носки врозь!
И пошло, и поехало. «Пятки вместе, носки врозь!» И конца и края этому не видно…
– Что ты! Что ты! Разве ж так можно? Надо слушаться маму, мать есть мать! Уже деньги уплочены!
Бабушка махала руками, испуганная моим нежеланием на следующий день идти в детский сад. И я в который уже раз смирился, и мы с бабушкой каждое утро,
Потом и по утрам стало
Моя рука до сих пор помнит, как бабушкина грубая варежка из суровья сжимала мою шерстяную. Мы долго брели к заводским железнодорожным путям, не доходя до которых, между ветхими столетними домами, провалом зиял вход на территорию нашего садика.
Снег еще не выпал, мальчики продолжали играть в песочнице, да еще занимали очередь к единственным в детском садике качелькам.
В песочнице кричали, изображая совочком летательный аппарат:
– Я – «Луна-шестнадцать»!
– Неправда, «Луна-семнадцать»! А «Луна-шестнадцать» была раньше, она привезла на землю лунный грунт!
Совочек плавно опускался в спрессованный дождями песок, и теперь он уже был луноходом:
– Я – «Луноход-один»! Я – «Луноход-один!»
