– Тогда хотя бы чаю! Прошу, прошу! – Она замахала руками, будто загоняла кур в курятник.
Митя оглянулся на бредущую к дому Зинаиду и направился к чайному столику. Ну не торчать же в седле автоматона, будто конная статуя посередь лужайки.
Анна Владимировна захлопотала, накладывая на тарелку пару эклеров, ломтик ягодного суфле, нервно подрагивающее бланманже, песочное печенье…
– Анна Владимировна, умоляю, мне столько не съесть, – взмолился Митя.
– Ай! – Ее рука дрогнула, струя кипятка из самовара ударила в чашку… Митя торопливо схватился за самоварный краник, отсекая брызжущую струю кипятка. Анна Владимировна поднесла стиснутый кулачок к губам.
– Я… простите… Митя, скажите… а правду говорят… что ваша тетушка его даже к столу не допускает? Свенельда?
Митя мысленно зашипел, даже не зная, на кого злится больше: на тетушку, на город, где слухи разлетаются со стремительностью морового поветрия, или на эту вот… защитницу брошенного супруга!
– Наша семья очень уважает Свенельда Карловича, – не отрывая глаз от собственной чашки, процедил Митя. Чистая правда: отец уважает старшего Штольца, Митя уважает – настолько, что даже Ингвар не помеха, а тетушка… тетушка не в счет. – Мы благодарны за все, что он для нас… и нашего имения сделал. – И медленно поднял глаза на Анну.
– Ой! – Та шарахнулась так, что едва не упала вместе со стулом.
– Что с вами?
– Н-ничего! – дико косясь на Митю, пролепетала Анна. – Вы… мне вдруг показались таким… страшным! Как… как смерть!
«Я в обществе, – мерно, точно отсчитывая удары колокола, мысленно проговорил Митя. – В обществе надо держать лицо… Держать, я сказал!» И опустил веки, прикрывая глаза.
– По… показалось, – выдохнула Анна, но коситься не перестала. – Что же вы не едите? Вы ешьте, ешьте!
Митя взял пирожное, и она заметно успокоилась – с кремом на губах он уже такого ужаса не вызывал. Она едва слышно шепнула:
– Вы считаете меня… неблагодарной?
Пирожное пришлось кстати: пока проглотишь кусочек, пока вернешь на блюдце, пока промокнешь губы салфеткой…
Анна Владимировна не выдержала.
– Никто не понимает! – Она скомкала в кулачке кружевную отделку платья. – Свенельду хорошо, он немец, у него вместо крови – чернила, а вместо страсти – бюджет! А я… я живая! Вот вам, Митя, когда-нибудь хотелось чего-нибудь так… чтоб пальцы сводило от желания? Шляпку с перышками или платье… Ты изнываешь от желания… от жажды! А в ответ: «У нас бюджет!» – передразнила Анна Владимировна.
– Мне никогда не хотелось шляпку с перышками, – отрезал Митя. Ему хотелось сюртуков, и жилетов, и новомодный котелок.
– Ах, мужчины вовсе не понимают! – отмахнулась Анна. – Женщина без красивых вещей… это… как без воды! Или без воздуха! Разве не обязанность мужчины – позаботиться о том, что женщине необходимо? – Она возмущенно поглядела на Митю, а он… впервые смутился. Потому что он ведь тоже страдал от непонимания – отца, например, который считал Митины заботы о гардеробе не стоящей внимания ерундой. А у женщин это чувство, наверное, еще сильнее.
– Первый мой супруг тратил на себя. Свенельд – на имение… А Иван Яковлевич, он…
– Понимает? Заботится?
– Да! – Она вскочила, взмахнув кружевным подолом, но, прежде чем Митя успел подняться, села снова. – Пусть я даже не могу появляться в обществе… То есть я надеялась, что смогу… Но эта… эта… – Личико Анны исказилось злостью, и она прошипела: – Леокадия Аркадьевна…
– Ее превосходительство?
– Да! – почти взвизгнула Анна. – Губернаторшшшша… Сказала, что видеть меня не желает!
– Почему бы вам не уехать пока за границу? – осторожно поинтересовался Митя.
Отделку на платье раздаривать бы не пришлось.
– У Ивана Яковлевича дела, – вздохнула Анна.
Митя вспомнил недавнюю встречу и тоже вздохнул: Лаппо-Данилевский вложился в новые бельгийские заводы и скоро вернет все потери от отнятого Митей бабайковского хозяйства. А Митя с отцом так и останутся при «мертвецком» кирпиче, который никто не покупает, и водке, честно сданной в полицейский участок. Ну уж нет! Лаппо-Данилевские уже не раз нарушали закон, рано или поздно они сделают это снова и… Митя зло ухмыльнулся. В этот момент он будет рядом и настороже.
Стоп! Рядом? Он что, отказался от желания вернуться в Петербург? Настороже? Это уже похоже на желание заняться сыском, как отец, а ведь он твердо решил, что никогда…
– Ох, Митя, вы, кажется, опять злитесь – неужели из-за меня? – Анна Владимировна принялась суетливо наливать чай. – Поверьте, и без губернского общества я не скучаю. Жаль, вас еще не было в городе, – видели бы вы, что устроил Иван Яковлевич на мои именины! Я на Анну Кашинскую народилась[18]… – вскользь пояснила она. – Настоящие народные гулянья! Даже ворота открыл и разрешил местным заходить, если, конечно, они чистоплотны и прилично одеты.
Митя вспомнил обитателей барака… Их бы господин Лаппо-Данилевский приличными точно не посчитал!
