Визжащая Зинаида сложилась чуть не вдвое, норовя забиться под сиденье.
Словно живой, пароконь прыгнул вперед, чуть не свалился, когда нога подогнулась, но устоял и вихляющейся рысью поскакал вперед.
Бабах! Бабах! – рявкнуло сзади, с громким «дзанг» пуля отрикошетила от зада пароконя. Бабах! – следующая ударила в дорогу сразу за автоматоном, незнакомец заревел и, размахивая паробеллумом, побежал за ними.
– Убью! – орал он. – Пхагэл тут о дэл! Смерть тебе!
Автоматон окутался паром и стремительно рванул вперед.
Незнакомец стоял на дороге, потрясая оружием над головой, и пронзительно орал:
– Убью, убью! Тут за суш тут за чинава![19]
Дорога вильнула, и он пропал из виду, а автоматон скакал, безжалостно встряхивая седоков, скрипя и качаясь, будто вот-вот развалится.
– По этой дороге… мы к городу… вернемся? – подпрыгивая на каждой выбоине, спросил Митя.
– Д-да! – прокричала в ответ Зина и вдруг спросила: – А к лоцманам… не поедем? На прогулку… На лодочках кататься… – И вдруг она истерически захохотала, взвизгивая и разбрызгивая со щек слезы.
Митя покосился на нее через плечо, сбавил ход автоматона – совсем останавливать не рискнул, вдруг потом не заведется! – перегнулся в седле и… Сгреб Зинаиду в охапку и впился в мокрые губы поцелуем. Почувствовал привкус крови от ее искусанных губ. Соли от слез. Дорожной пыли. И прижал девушку к себе еще крепче, вглядываясь в огромные испуганные глаза… А потом в этих глазах вдруг мелькнуло осмысленное выражение, и Зинаида забилась, судорожно мыча и упираясь ему в грудь ладонями. И только тогда он отпустил ее, шумно выдохнул и взялся за рычаги.
– Вы… очень отважная девушка, Зиночка, – наконец сказал он. – И находчивая. Как вы гаечный ключ швырнули! – Он вдруг сам хихикнул и тут же подавил смешок, боясь сорваться в такую же дикую, с визгом, истерику. А ему уж как-то вовсе не к лицу… не comme il faut.
– Поэтому мне, такой замечательной, вы не пощечину отвесили, а… поцеловали? – раздался сзади то ли возмущенный, то ли… смущенный голосок Зиночки.
Митя только улыбнулся, по-прежнему не оборачиваясь.
– Не делайте так больше, – явно стараясь подражать Антонии Вильгельмовне, строго сказала она. – Это неприлично.
– Так – не буду, – немедленно согласился Митя.
– Ах, ну какой же вы… – досадливо начала Зинаида и замолчала. – Тот человек, он… – Голос ее вдруг наполнился запоздалым ужасом. – …Он ведь не хотел нас убить? Или… хотел? Но за что?
Митя оглянулся на пустую дорогу. Посмотрел вперед. Пошевелил рычагами – слушаются пока, но… что дальше? Как теперь чинить автоматон? Безумные мысли, точно пчелиный рой в грозу, всю погоню прятавшиеся в глубинах разума, ожили, зажужжали, закружились, затмевая дорогу, настойчивый Зиночкин голосок, настырную боль в боку, в груди и в сведенных до судороги руках.
Паротелега рядом с домом Лаппо-Данилевских… Урусов, малокровный из Симарглычей, повелителей зверей, тоже в доме Лаппо-Данилевских… Анна Владимировна, спрашивающая, куда они собрались… И единственная дорога, ведущая из поместья Лаппо-Данилевских к этой… как ее… Лоцманке!
– Митя! – сквозь забытье пробился испуганный голосочек. – Вы меня слышите? Вы… что с вами?
– А скажите, Зиночка… – Он посмотрел на девушку, но ей показалось, что сквозь нее: глаза Мити были неподвижные, темные и такие страшные, что еще немного, и Зиночка бы с воплем вылетела из седла и кинулась бежать обратно по дороге, прямиком к сумасшедшему на паротелеге, – в тот момент он показался ей безопаснее, чем спасший ее Митя! – Именины Анны Владимировны… вы на них были?
– Мы… нет, – зябко обхватывая себя руками за плечи и уговаривая себя не глупить (это же Митя, что в нем может быть страшного?), пролепетала Зинаида. – Мы же барышни… незамужние… а она – разведенная… Матушка специально с нами еще на несколько дней в имении осталась, чтоб не ходить. А батюшка, тот раньше уехал, он был, да… У них с Иваном Яковлевичем дела, неловко отказать…
– А не рассказывал ли вам батюшка… Цыгане, которые народ увеселяли… у них медведь был? – И Митя посмотрел на Зинаиду прямо и так пристально, что та только сдавленно пискнула и… судорожно кивнула.
А потом чуть не заорала в голос, глядя на жутковатую улыбку, расцветшую на Митиных губах. Словно из разверстой могилы восставший умрун ухмыльнулся ей, прежде чем впиться клыками в горло.
– Я хочу домой, я хочу к сестре… к сестрам, я… Почему мне нельзя домой?
– Потому что автоматон только у меня, – отрезал Митя и тут же постарался примирительно улыбнуться: – Простите, Зинаида, мою грубость. Я… обеспокоен.
– А я боюсь! – прошептала она. – У меня руки дрожат! – Из-за спины высунулась маленькая ладошка с действительно подрагивающими пальцами и длинной царапиной. Ладошку захотелось погладить, пожалеть, защитить и… Зачем себе отказывать? Митя перехватил девичью ладонь и поднес к губам, не столько целуя, сколько грея своим дыханием.
Позади – затихли. Кажется, даже дышать перестали, не то что всхлипывать.
– Как… как вы можете? – наконец прогундосила у него за спиной Зинаида.
