Наташа подошла и наклонилась над ней. Приподняла пальто. Женщина оказалась абсолютно голой.
– Гляди, в синяках вся. Ее тут, похоже, всем районом отымели.
Наташа сняла шубу и дала Кире.
– Подержи. Иначе засру.
Она присела на корточки возле матери и пальцем приподняла ей одно веко.
– Смотри, – сказала она, – это кома.
– Думаешь?
– Знаю. Печеночная.
Кира вгляделась в зрачок.
– Видела? Зрачки на свет не реагируют.
– Давай я к соседям схожу. Скорую вызову, – предложила Кира.
Наташа встала, подошла к занавешенному окну и отвернула угол одеяла. В комнату проник дневной свет, который, казалось, должен был разогнать всю нечисть, спрятавшуюся по углам.
– А я вот думаю, – сказала она, выглядывая во двор, – на хрена ее спасать?
– Не бросим же мы ее здесь…
– Два года назад я ее в похожем бомжатнике нашла. И тоже в коме.
Наташа пыталась занавесить окно одеялом как было, но у нее не получалось.
– Прикинь, у меня летняя сессия, а она в больнице. А там знаешь как к таким относятся? Бомжиху притащили, которая ссытся и срется. Будь добра, доченька, сама ухаживать за мамашей своей. Нам за ней дерьмо выгребать не с руки. У нас зарплата маленькая.
Наконец она зацепила верхний угол одеяла за торчащий в раме гвоздь, расправила нижние углы и, удовлетворившись результатом, принялась прохаживаться по пустой комнате.
– Я там и шоколадки нянечкам носила. Денежки им в карман подсовывала. Не могла ж я там с утра до вечера сидеть. А эта, прикинь, – Наташа указала на лежащую мать, – в себя пришла и недовольная такая. «Где ходишь? Почему я с утра в говне лежу?» Нормально?
Наташа, прохаживаясь по комнате, натыкалась на пустые бутылки и загоняла их в углы, как будто играла в бильярд.
– Она меня не растила.
В угол, громыхая, покатилась бутылка.
– Молоком не кормила.
Покатилась другая.
– Бывало, к бабке с дедом придет. Намоется. Пожрет. Белье грязное оставит. Сама в чистое оденется, и будь здоров. А я знаешь, о чем тогда мечтала?
Наташа поймала ногой очередную бутылку и стала катать ее сапогом туда-сюда, словно раскатывала тесто.
– Мечтала, чтоб не сразу она домой уходила. Чтоб побыла еще. А уж если мы выходили с ней куда-нибудь. В магазин или в парк. Я громко так говорила, чтоб все слышали: «Мама, купи мне мороженое!», «Мама, поедем домой!» Жутко мне хотелось, чтоб все знали, что она моя мама. Любила я ее, понимаешь? Не за что ее любить, а я любила. После комы она завязала. И вот за эти год-полтора, пока она не пила, я с ней хоть пообщалась по-человечески. Я и забыла, какая она – нормальная. А может, и не знала никогда. А тут полгода назад, смотрю, опять прибухивать начала. Потихоньку. Звонит мне, а я ж голос ее сразу слышу, когда она датая. У меня сердце в пятки. «Сволочь, – думаю. – Ниче в жизни, сука, не понимаешь! Ниче не ценишь!»
Наташа со злостью загнала последнюю бутылку в самый дальний угол и подошла к лежащей матери.
– Нет больше сил ее спасать. Пусть сдохнет тут в дерьме.
Послышались шаги, и в дверном проеме показался Санек в шортах и в майке. У него была спортивная фигура. Казалось, между запоями он ходит на пробежки.
– Проснулась, что ли? – поинтересовался он и нетвердой походкой подошел к лежащей сестре. – Горазда ты спать, Танюха. Просыпайся давай, – сказал он с некоторой укоризной.
Так и не дождавшись ответа, потормошил ее рукой.
– Слышь, щас Ольга придет. Пожрать принесет. Опохмелимся. Ну че ты, в самом деле, разоспалась?
Раздался шорох, и в комнату вползло бесполое существо с багровым лицом.
– Ленка, – обратился Санек к существу, – не пойму я, а че у нас бардак такой? Племяшка в кои-то веки в гости пришла, а у нас не убрано. Нехорошо!
– Ты кого мне привел? – возмутился Тофик.
Он держал ларек на остановке «Нефтяной техникум», и ему нужна была ночная продавщица. Предыдущая, Маринка, оказалась нечиста на руку, и ему надоело прощать постоянные недостачи. К тому же раз в три месяца она уходила в недельный запой.
С продавщицами непросто. Работа тяжелая, мало кто выдерживает. А ночью вообще могут работать единицы. И это должны быть не женщины, а комиссары. Чтобы никого не боялись и могли дать отпор любому забулдыге. Не надо ему красивых! Он уже с ними нахлебался. Потом стоит тут очередь из пьяных ухажеров. Стучатся в окошко. Пусть будет страшная. Пусть крокодил. Но смелая. Пусть химичит по-тихому, но не наглеет.
Тофик знал, что продавщицы подкладывают свой товар, и относился к этому с пониманием. Если продавщица не наглеет, пусть продаст свои пять сникерсов. А все остальное в кассу. Это он допускает. Он же не тиран какой-то. Жить все хотят. Все равно не уследишь, что она в своей сумке принесла. Обыскивать же не будешь. Она с утра съездила на базу и купила там по мелочи – шоколадок, сигарет. Много не увезет. Машины же нет. Ну и ладно. Наглеть только не надо. Если за весь день выручки нет, значит, обнаглела и не по правилам живет.