Кира выпила предложенный Генкой стопарик, и то ли от этого и от всего съеденного ею, то ли от доброй улыбки этого не очень хорошо знакомого ей человека Кира почувствовала, как душа вот-вот снесет золотое яичко. По телу разлилась горячая волна так, что ей тоже хотелось просто сидеть и улыбаться ему.
Генкина мама затихарилась в одной из комнат, и Кира совсем расслабилась. Давно забытым домашним уютом повеяло вдруг на нее.
– Так ты где учишься-то, я все не пойму? – спросил Генка, подкладывая квашеной капусты Кире на тарелку.
– В пединституте, на филфаке.
– На филфаке? – переспросил Генка.
– Ага. Филологом буду.
– Филолог – это типа философ?
– Типа того.
– Значит, ты умная.
– Это как посмотреть.
– А я сторожем тут на складе хозтоваров работаю. Меня там ценят.
Кира выпила еще.
– А у тебя парень-то есть? – поинтересовался Генка.
– Не-а.
– Ну, ты красивая. Ты еще себе найдешь. А мне уже тридцать три, а я все еще не женат.
Генка взял вареное яичко и стал неторопливо его облупливать.
– Жила тут у меня одна сиротка. Полгода жила. Приютил я ее. Милая была. Ладная. Я не трогал ее. Не хотел, понимаешь, напором брать. Ждал, пока у нее ко мне чувства проснутся.
Генка посолил яичко.
– Жила-жила, а потом взяла да и к другану моему ушла.
Генка открыл рот и заглотил яичко целиком, будто в отместку той сиротке.
И, прожевав, сказал:
– Непросто мне тогда пришлось. Спасибо Лерычу и мамаше моей – не дали пропасть. Мать хоть и не в себе, но держит меня на этом свете.
Кира с огромным удовольствием мылась в чистой ванне. Вылезать не хотелось. Хотелось лежать и лежать, ощущая невесомость.
Что за сучья бездомная жизнь? И почему этот добрый одинокий мужчина смотрит на нее такими жалкими собачьими глазами? И почему от этих глаз у нее сжимается сердце? Чем она может ему помочь? Не к добру все это, ой, не к добру…
После этого вечера Генка часто дожидался Киру у подъезда. Ее это не радовало. Не сказать чтоб сильно расстраивало, но на душе все же было неспокойно.
Генка приносил то нарезанную селедку с лучком в банке, то нажаренных котлет в тарелочке, накрытой другой тарелочкой. Звал к себе мыться. И Кира приходила к нему. Ела, пила, мылась и… уходила.
– Гляди-ка, зачастил твой хахаль, – качала головой баба Зина. – Добрый-то хоть парень?
– Добрый.
– Коли добрый, то ладно. А то есть такие, что потом ноги не унесешь. Это Катерины сын, что ли? Катерина-то, говорят, совсем дурочка стала. А этот-то не дурачок?
На Новый год баба Зина уехала к внукам, оставив котов на Киру. Генка звал к себе.
Они сидели на кухне. Генка запек курицу в духовке, начинив ее яблоками.
– Тебе шампусика? – спросил он Киру, открывая шкаф. – Где-то тут был бокал у нас… красивый… если мать не побила…
– Лучше водки.
– Бабы обычно шампусик любят.
Бокал не нашелся. Генка вытащил стопки.
– Выходит, я необычная баба, – улыбнувшись, сказала Кира.
Генка посмотрел ей в глаза.
– А так и есть.
Он зажал бутылку водки между ног и левой рукой открутил крышку.
– И правда. Не похожа ты на наших дворовых. Те ломаются вечно, кривляются. А ты… – Генка призадумался. – Не пойму даже, вроде как простая слишком, но я-то знаю, что это не так. Смотришь, слушаешь…
Он замолчал. Искал подходящее слово.
– Умная ты, – сказал он с улыбкой.
– Да ладно тебе, наливай.
– Ты ж в сто раз умней меня. Но не умничаешь – вот что мне в тебе нравится.
В эту ночь Генка смотрел на Киру по-особенному. То ли выпил лишнего, то ли…
– И одеваешься не как эти, – Генка указал рукой в окно. – Они вон, видала, все блестючие, как елки. Каблучищи – во! Хоть стой, хоть падай. А ты, гляжу, по-другому одета.
Кира рассмеялась. Она была в черных брюках и в свитере.
– Денег у меня нет на блестючее.
Он отломил куриную ножку от курицы и подложил Кире.
– А хочешь, мы с тобой на рынок сходим, и я куплю тебе юбку там, или блузу, или чего там тебе нужно. Ты скажи. Я ж не шарю.
– Перестань.
– Да я серьезно! Завтра… нет, завтра не работает ничего. Послезавтра! Поедем на Тракторный рынок. Там выбор хороший. Или в Красноармейский рванем. На электричке. Заметано!
– Нет, Ген.
– Ну че нет-то? Будет тебе мой подарок на Новый год. Могу я подарок сделать… – Генка запнулся, – девушке?
Оба молчали. Генка принялся разделывать курицу, но у него плохо получалось.
– Давай я, – Кира придвинула тарелку к себе. – Ген, мне работа нужна.
– Ты же учишься.
– Мне деньги нужны. – Кира принялась отделять крылышки. – На еду, на то, на се, на блестючее и каблуки, понимаешь? Не можешь же ты меня вечно подкармливать.
– Могу.
– Это не дело.
– А че не так? Я ж помочь хочу. Или ты мою помощь принимать не хочешь?
Генка положил руку Кире на колено.
– Ты нравишься мне, – сказал он, смотря ей в глаза.
Кира продолжала разделывать курицу.
– Ген, поговори тут в округе.
Он продолжал смотреть ей в глаза так, будто именно она сейчас могла решить, жить ему на этом свете или сгинуть к чертовой матери.
Кира улыбнулась. Но он не увидел в ее улыбке того самого главного, чего так долго ждал.
– И зачем тебе жить у бабки? Можешь ко мне переехать. Мама будет не против. Она с виду только такая. А так она добрая.