А это кто? Тофик снял кепку и почесал затылок. Кого этот безрукий ему привел? Что за чебурашка? Ты посмотри на нее – ребенок совсем. Метр с кепкой. Как она ночью работать будет? Нет, он не хочет быть детоубийцей. Деньги деньгами, но у него свои принципы.
– Ты куда собралась, э-э-э? Тэбэ еще в кукла играт надо.
– Мне деньги очень нужны.
– На нее посмотри, э-э-э… дэньги ей нужны. Тэбэ кто сюда пустит? У тэбэ мама с папой есть?
Кира стояла в куцей куртешке и сильно мерзла.
– Нет, – ответила она в надежде, что этот человек даст ей работу.
– Azərbaycanca bilirsən?[4]
– Я немного понимаю, но почти не говорю.
– Армянка?
– На четверть.
– А остальные четверт какие? – спросил Тофик с улыбкой.
– Много всего.
– Слущай, мине не жалко тэбэ взять. Мине вот так нужна продавщица, – Тофик взял ладонью себя за горло. – Но я же знаю, ты убежищ через пару дней.
– Мне деньги нужны, – глухо повторила Кира, – мне жить не на что.
– Откуда ты?
– Из Сумгаита.
И тут пузатому Тофику стало жаль эту девчонку. Ведь такого же возраста теперь, наверное, дочка его соседа Альберта. Они жили десятилетиями бок о бок. Дружили. Помогали друг другу. Две нации. И кухни у них похожи: долма, плов, лобио… И многое другое. А теперь? Где родители этой чебурашки? А вдруг погибли в той страшной резне? Кому это было нужно? Почему простые люди должны страдать?
– Ладно, – сказал Тофик, задумчиво покручивая ус, – работай. Попрошу Абульфаза, чтобы присматривал за тобой. У него тут три ларька. Он обход ночью дэлает.
Теперь после института Кира должна была идти в детский сад, потом домой, бегом поесть, покормить кота, черепашку и в десять вечера в ларек. Смену ей сдавала дневная продавщица Лида. Она обещала давать Кире два выходных в неделю. У Лиды был один выходной: по понедельникам в дневную смену ее подменял хозяин.
– Значит, слушай сюда, – объясняла Кире Лида, – сначала деньги, потом товар. Поняла?
– Типа, утром деньги, вечером стулья?
– Ты про че вообще? Какие стулья?
Лида смотрела на Киру с недоверием. И как только этой пигалице могли доверить такую сложную работу?
– Слушай сюда, а не умничай, – Лида объясняла медленно, как терпеливый учитель тугодумному ученику, при этом показывала руками: – Сначала деньги получаешь, смотри, вот так, считаешь, потом берешь товар и просовываешь в окошко. Поняла?
– Ага.
– Детский сад тут развели, тебе сколько лет-то?
– Двадцать.
– Я думала, шестнадцать. Ладно. Спать ночью будешь тут, – Лида указала на небольшую кушетку, – но ты особо не рассчитывай. До двух ночи тут тусня, потом часа два перерыв, но люди все равно ломятся. То одно, то другое. Потом народ догоняться потащится. А с шести-семи уже автобусы, работяги за сигаретами пойдут. В семь я тебя подменю.
– А туалет где?
– Вот твой туалет, – Лида вытащила ведро из-за ящиков.
– А если это… того самого?
– По-большому, что ли?
Кира кивнула.
– Я уж как-то приспособилась – дома хожу, а тут терплю. А уж если придавит, к гаражам беги. Я-то рядом живу, могу домой метнуться и обратно. А ты не добежишь. Да и по ночам бегать стремно. Общежитие рядом – народ неспокойный по ночам валандается.
– А к гаражам надежней?
– Не надежней. Тут нигде не надежней. А ближе. Спокойно только у мамы с папой в постельке лежать и сказки на ночь слушать. Страшно к гаражам – возьми вон Вальку, она в ночь у Абульфаза работает. Не откажет – постоит на стреме.
Лида критически оглядела Киру.
– Одевайся потеплее. Штаны вязаные есть?
– Нет.
– Я принесу. У меня есть маленький размер. Дочке купила, а ей малы.
– А дочке сколько?
– Четырнадцать. Только она тебя втрое больше и шире. Вот обогреватель, смотри, – Лида потрясла штепселем.
Кира силилась все запомнить.
– И еще – шашни здесь не разводить. Поняла? Иначе схлопочешь. И не бухать.
Кира кивнула. В окошко ларька постучались, и Лида потянулась за сигаретами, наклонилась за пивом, потом в пакет полетели «Сникерс», «Марс» и еще три шоколадки «Альпен гольд».
– Как она?
– Вчера очухалась. Еле ходит. На ходу срется. И сама бесится от этого. Я на подгузники уже состояние отдала, и Вадик в долги влез.
– Она в сознании?
– Вроде да, но чумная какая-то. Как будто не в себе. Орет: «Что вы, суки, меня тут заперли?» Плачет горючими слезами, почему, мол, говно у меня не держится? Почему врачи не лечат?
– Тебе жаль ее?
– Хрен его знает…
Они сидели в столовой библиотеки и ели винегрет. Наташа помогала себе небольшим кусочком ржаного хлеба загребать овощи на вилку.
– Знаешь, она, когда трезвая бывала, гордилась мной всегда. Она ж необразованная. А на меня смотрела и подружайкам своим важно так говорила, глядите, мол, какая Наташка у меня выросла. Хоть и не она растила. А все же приятно ей было. Нигде, говорила она, Наташка моя не пропадет. Думаю, любит она меня по-своему. Как может, так и любит. Любилка у нее маленькая, понимаешь.