– Ген, ты же всех тут знаешь. Может, найдется мне работа какая-нибудь. Поговоришь?
Он убрал руку и отвернулся.
Кира оторвала у курицы оставшуюся ногу и разломила хребет.
– Поговорю, – сказал Генка так, будто это ему только что оторвали руки-ноги и переломили хребет.
– Поедешь со мной?
– Что случилось?
– Звонил Толик – материн сожитель…
Наташа мяла фильтр сигареты. Она всегда так делала, когда нервничала. Мяла до того, что табак частично высыпался, после чего сигарета выкуривалась в несколько затяжек.
– Мать зависла где-то. Неделю уже дома нет.
Наташа чиркнула зажигалкой, закурила и поднесла Кире.
– Она ж вроде с Толиком бухает.
– Ага, с ним. Но иногда уходит в загул. И тогда уже бухает по-черному. Даже Толик этого не одобряет.
– А с кем она загуливает?
– С Саньком. С дядькой моим. Стопудово она там. У бабы его, у Ольги. Там бомжатник.
– Ты там была?
– Нет. Мать рассказывала, когда в себя приходила. Говорила, там вообще кранты, даже унитаза нет.
– То есть?..
– Разъебали унитаз. А на новый денег нет. Другие приоритеты у людей, понимаешь?
– А куда они ходят?
– Хрен его знает.
Наташа затянулась последней глубокой затяжкой и ждала, когда докурит Кира.
– По ходу, в дырку в полу ходят. Мне стремно туда одной соваться.
– Погнали.
Теперь они ехали в Ворошиловский район на площадь Советскую. В троллейбусе удалось сесть. Наташа уложила пакет с учебниками себе на колени, но он соскальзывал – собачья шуба была слишком объемной и местами стояла колом.
Напротив, у окна дремал мужчина в бесформенной надвинутой на лоб вязаной шапке, из-под которой выглядывали густые кустистые рыжие брови.
– Дядька тоже бухает? – спросила Кира.
– Ага. Причем они с матерью вечно грызутся. Он даже ее поколачивает. Но она, сука, все равно к нему прется. Спрашивается, на хера?
– Родственные чувства?
– Типа того. Знаешь, он нормальный был. Жвачки мне из поездок привозил, пластинки. Потом прирезал кого-то по пьяни и сел. Причем сидел он на Голубинке.
При слове «Голубинка» мужчина, дремавший у окна, приоткрыл глаза.
– И говорят, удачно так присел, – продолжала Наташа, – его там уважали. Место непыльное дали. Библиотекарем шесть лет оттрубил. Как на курорте. Книжки читал. Деду моему из тюрьмы письма писал о вреде алкоголя и о пользе здорового образа жизни. Из тюрьмы, помню, вернулся накачанный такой, загорелый. Но работать уже не захотел. Хотел, понимаешь ли, праздника жизни.
– Типа, шаркнем по душе.
Наташа кивнула.
– Ага. Типа того.
Бровастый мужик немного подался вперед и, задвинув податливую, как тесто, шапку на затылок, спросил:
– Это ж в какие он годы сидел?
– В восьмидесятые, при Андропове, – не смущаясь, ответила Наташа.
Мужчина понимающе покачал головой.
– Тогда на Голубинке порядок был, – проговорил он с ноткой ностальгии в голосе, – не то что сейчас – беспредел. Сучье время.
Наташа покивала мужику в знак согласия, и тот, похоже, удовлетворившись разговором, натянул шапку на брови и откинулся на спинку сиденья.
Наташа повернулась к Кире и продолжила свой рассказ, стараясь говорить ей на ухо.
– Ну и пошло-поехало. Меня же бабка с дедом воспитали. Сначала бабка умерла. Потом дед. Мать же меня, как родила, им подсунула. Она на Гусевке жила. А там горячей воды не было. Дровами топили. И ей, типа, с младенцем там никак. Сначала на время отдала. А потом… В общем, она жизнь свою устраивала…
За окном мелькали грязные сугробы. Снег подтаял, и серая жижа покрыла волгоградские дороги.
Киру с Наташей многое роднило. Им, как боевым подругам, прошедшим войну, было что вспомнить. Память о боли сближала их и одновременно отдаляла от остальных. Они тяготились своим опытом, но отказаться от него уже не могли, как не могли стереть из памяти все, что пережили.
– Видишь, окна без стекол?
На втором этаже одно окно было прикрыто картонкой, а другое занавешено одеялом.
– Пошли, – скомандовала Наташа, ловким движением запульнув сигарету в сугроб.
Они долго стучали в дверь. Вместе и по очереди. Ногами и руками. Из соседней квартиры выглянул мужчина в тельняшке и, оглядев девушек, сказал:
– Девчули, вы че там забыли? Это же бичовская хата. Я вчера сюда ментовку вызывал. Хоть бы уж они перерезали друг друга.
Послышался звук проворачиваемого замка, и дверь очень медленно стала открываться. Из-за нее высунулось существо с опухшим багровым лицом. Оно стояло на карачках, и голова у него покачивалась, как у кивающей собачки с панели автомобиля.
Наташа решительно прошла вперед, Кира последовала за ней.
– Говна сколько, – ужаснулась Наташа, – ступай осторожно.
– Пытаюсь.
Существо медленно ползло за ними.
В одной из комнат на захламленном полу, подперев голые колени к подбородку, сидел мужчина. Наташа подошла к нему и, подобрав полы шубы, присела на корточки.
– Мать где? – спросила она.
Мужчина вглядывался в Наташу, будто силясь узнать.
– Спит вон там, – показал он рукой, – три дня уже. Я ей: «Таня, Таня». А она, блядь, все спит.
Кира заглянула во вторую комнату. На полу, на голом матрасе лежала женщина. Она была укрыта старым пальто и, казалось, крепко спала.