В общем и целом Серега положением дел был доволен. Теперь жила у него дома женщина. Он-то с ней не жил, и она с ним не жила, а все же выходило так, что были они вместе. Один Серега быть не любил. Все что угодно – только не это. И раньше, чтобы избавиться от этого теснящего со всех сторон чувства одиночества, притаскивал домой кого ни попадя: и баб, и друганов левых. И ничего путного из этого не выходило. А теперь был у него всегда повод братву пораньше из дома выпроводить или самому откуда-нибудь пораньше соскочить. И дом уютным стал. Сидит она там у себя, как мышь, книжки читает, а на душе спокойно. И сам Серега удивлялся этому чувству: откуда оно взялось? Ведь сколько баб у него здесь бывало. Зависнет, бывало, телка на неделю-другую. Поначалу все хорошо. Постель. Икра. Шампанское. Шоколад. И глядишь, бабца вроде как прописалась. Не спешит сваливать. А Серега уже сам не рад. Че с ней делать, не знает и напрягается. А тут все по-другому вышло. Ни постели, ни шампанского, а не напрягает. В чем секрет-то?
– Ну че? Было? – спрашивала Наташа с той же интонацией, с какой в универе интересовались, сдал ли оставшийся на осень студент экзамен.
Кира злилась, что приходится отвечать на такие вопросы.
– Не нравится мне это, ой, не нравится, – причитала Наташа.
Кира сама не могла четко ответить, нравится ей это или нет. С одной стороны, «это» было бы логичным. А с другой – могло все испортить. В кои-то веки в ее жизни наступила какая-никакая стабильность. Тишина и покой. Можно было не бояться завтрашнего дня. Но не может же она жить у чужого человека просто так. Не может. Не может. А кто сказал, что не может? Ведь он же сам ей предложил. И не такой он уже и чужой. И собака ее любит. Мысли Киры ходили по замкнутому кругу.
Они не договаривались, как-то само собой так решилось – за чистотой в доме следила она. Он не просил, не давал указаний. Она вытаскивала пылесос, швабру и до его прихода спешила навести порядок. Замечал он или нет – сложно было сказать. Наверное, замечал, раз было чисто.
Приходил домой с пакетами, раскладывал все по полкам. Шел на второй этаж, заглядывал к ней в комнату.
– Есть будешь?
– Угу.
– Тогда марш на кухню!
Выкладывал картошку на стол.
– Чисть.
Доставал мясорубку из кухонного шкафа, прикручивал к столу. Брал кусок мяса и вертел его так и эдак, любуясь.
– У Гургена взял. Самый цимес.
Разрезал мясо.
– Телятина. Шея. Для фарша лучше не бывает. Еще свининки добавим. Иначе сухие будут.
Просовывал куски мяса в мясорубку, прокручивал. Раз-два, раз-два. Мускулы на руке напрягались.
– В фарш капустки надо добавить. Для сочности. Бабка моя так делала. Потереть. Гляди. Вот так.
Он давал ей капусту. Она терла на мелкой терке.
– Пальцы не сотри. Молока плеснуть надо. Немного. Видала?
Он показывал сколько.
– На глаз.
Кира кивала. Старалась запомнить. Стихи она помнила, а эту науку одолеть не могла.
– Теперь солим, перчим, чесноку, луку и пробуем. На язык. По детству любил я сырой фарш у бабки лопать, – улыбался он, – она меня за это полотенцем лупила. И тесто у нее подворовывал. Ты в детстве тесто любила есть?
Кира силилась и не могла припомнить, готовила ли мать что-либо из теста.
– А теперь самое главное. Фарш надо отбить.
Он лепил из фарша шар и, размахиваясь, как игрок американского футбола, начинал со всей силы перекидывать мясной мяч из одной ладони в другую.
– Вот так его! Гляди! Со всей дури!
Кире делалось страшно. Будто фарш был живым и мог пострадать от таких манипуляций.
– Да ты не боись, – смеялся он, готовясь к очередному броску, – ему не больно. Зато котлеты не развалятся.
Пес сидел рядом и внимательно следил за перемещениями фарша.
– В пюре молока надо. И масла, – он поднимал указательный палец, – побольше. И разминаем. Чтоб воздушное было.
Разливал водку по стопкам.
Котлеты были сочными, а пюре воздушным. Неужели у этого человека все, за что он ни возьмется, получается с такой легкостью?
Чтения стали ежедневными. Казалось, к сессии готовились двое.
– Я понимаю, фраер свое место в жизни искал. Хотел мировую справедливость восстановить. А бабку-то за что? Она, скажи, как накосячила, что он ее топором? Вредная бабка, но это ж не повод. Пахана на районе завалить – другое дело. Зауважали бы. Глядишь, и сам паханом стал бы.
Серега снимал свитер, будто от долгого чтения перегревался.
– Я вот когда освободился, ко мне все по-другому относиться начали. Сама посуди, до этого я кем был? Кто меня знал? А когда вышел, все в курсе были – Серега-казак откинулся. Я же другим человеком вышел. Так что правду говорят, все что ни делается – к лучшему. А бабку топором – это ж зашквариться по полной.
– В натуре, поперся чувак один на Сахалин! Рисковый, ниче не скажешь. Своими глазами эту жизнь увидеть хотел. Поверь, того, что я видел, на десять книжек бы хватило. Но я не писатель. А он хотел своими глазами. Понимаешь? Он же с каждым заключенным поговорил. Каждого выслушал.