– Я на коврике… Я много места не займу…
Ее бросало в жар, будто растопленный мед разливался по ее сердцу, но виду не подавала. К счастью, она была смуглой и не краснела.
– Я тут в станицу собрался. Матери надо с крышей помочь. Да и так просто – подышать родным воздухом. Поедешь?
Она задумалась. Уже был конец мая. До сессии оставалось всего ничего.
– Книжки твои никуда не убегут. Мы только на выходные.
Он стоял в дверном проеме и, как атлант, подпирал косяк с одной стороны локтем, с другой – широкой ладонью.
– Мне тут разведка доложила, что у тебя днюха завтра.
Такого поворота Кира не ожидала.
Он рассмеялся, увидев ее удивленные глаза, и щелкнул указательным пальцем ей по носу.
– Паспорт твой на столе лежал. Я и глянул. Не удержался. Прости. Ты там такая потешная на фотке. На цыганенка похожа.
Он прошел в комнату, подошел к аквариуму. Кира ничего не отвечала, но, казалось, Сережа уже решил все сам.
– Не боись, кота и тортилу оставим на пару дней – не пропадут. А этих, – он взял книги из стопки и с пристрастием всмотрелся в каждую: – Кто тут у нас? Володька, Маринка, Сашка и Мишка. Вот их оставляем за главных.
Утром Сережа большими шагами ходил по дому. Собирал вещи, вслух перечисляя все, что нужно взять.
– Удочки взял, тонометр матери взял, Борщу удобрения взял. Кирюха! – кричал он на второй этаж.
Голова Киры свешивалась с перил.
– Жарень на дворе, купальник бери.
Кира кивала.
– Если купальника нет, нагишом купаться пойдем.
Сережа продумал до мелочей, чем они будут там заниматься. Давно забытая ребячья радость навалилась на него, как нетерпеливый добродушный пес, заждавшийся хозяина. Залижет до смерти – не продохнуть.
Он носился из одной комнаты в другую.
– Каблуки не бери.
Заглядывал к ней в комнату и, подмигивая, шкодливо подначивал:
– Щетку не забудь – бивни чистить, – а то целоваться как? Пижаму и чепчик не бери. Это лишнее.
Его желание скакать и подпрыгивать передалось и Кире. И она сама не замечала, как улыбалась его шуткам. Только подумать – они будут ехать два часа на машине, потом на пароме. Будет вечер, а ведь еще будет и ночь. От этой мысли кончики пальцев рук немели до боли и дышать становилось тяжело.
Вещи были загружены. Собака сидела на заднем сиденье, дрожа и поскуливая от нетерпения.
– Ну, с богом, – сказал он.
И машина тронулась.
– Чехонка, небось, уже завялилась, – говорил он мечтательно, – пивка надо по дороге зацепить. Мясо у Гургена взял – шикардос! Как приедем – замаринуем, а к вечеру – шашлыки.
Он смотрел на дорогу, а Кира смотрела на него. Машина Сереже была явно не по размеру, руль на фоне его больших рук казался игрушечным.
Окно было приоткрыто, ветер трепал Кирины черные кудри. Мелькали волжские степи. Трава была свежей и сочной, а пушистые кусты напоминали созревших усатых юношей, полных любви и желания жить. Нежное майское солнце, небо без единого облака, длинная дорога – все вокруг обещало так много, что казалось, вот оно, счастье, и так будет всегда. Впервые за долгое время жизнь, как заботливая мать, гладила Киру по голове. А она, не привыкшая к ласке, радовалась, но в то же время шарахалась и спохватывалась, не нужно ли сбавить скорость? Не растратит ли она свое счастье, если будет радоваться ему каждый день? Ведь все кончается когда-то. Даже трехлитровая банка черной икры уже на исходе. А вдруг надо есть по одной икринке, чтобы хватило надолго?
Сережа постучал деревянной колотушкой в калитку. Во дворе залаяла собака. Рэмбо терпеливо сидел у ног.
– Отворяй, свои! – крикнул Сережа.
Сквозь щели в заборе Кира увидела, что из дома вышла женщина и пошла к калитке. Она отперла калитку и всплеснула руками.
– Вот оглашенный! Почему не предупредил?
– Нежданчиком решил.
– Он решил, значить. А у меня ни пирогов, ничего нет. А он с гостями, – женщина кивнула в сторону Киры.
– Угомонись. У нас своего добра полный багажник. Вон лучше человеку помоги. Укачало ее.
Женщина взяла бледную Киру за руку и повела за собой, тяжело переваливаясь с одной ноги на другую, как утка.
– Пойдем, дите, со мной. Я как похляжу, уморил он тебя. Етот охлашенный по дорогам так скачить, так скачить, что мне сердцем кажный раз плохо деица. Доскачица однажды! Ой, доскачица!
Женщина погрозила кулаком в пустоту.
– Не галди! – крикнул вслед матери Сережа и пошел к машине.
Рэмбо, поскуливая, перебирал лапами. Ему тоже хотелось пойти за Кирой, но он ждал отмашки хозяина.
– Зоя Викторовна я. Не знаю уж, как тебе сподручнее, хошь, тетей Зоей зови. Тебя-то как звать?
– Кира.
– Не слыхала такого имени. Русское имя-то? Православное?
– Не знаю.
– Тах ты ж некрещеная, что ли?
– Нет.
Зоя Викторовна покачала головой и полезла в холодильник.
– Припекаить на дворе. Ирьяну хошь?
– А что это?
– А ты попробуй.
Зоя Викторовна налила белый напиток в стакан.
Кира выпила.
– Нравится?
– Знаете, – сказала Кира, – я в Азербайджане жила, там пили похожий напиток. Айран назывался. Мне Сережа рассказал, что вы из казаков, а казаки они много у турок заимствовали. То есть напиток этот турецкий, скорее всего, а казаки переняли рецепт.