– Прикинь, сюжет, а? Поругались два друга, и один решил другого поднапрячь, по-нашему говоря, раком поставить. Отжал у него дом, имение и крестьян с крестьянками. А сын в доме окопался, урядников пожег на хер, а потом разбойником стал и в лес ушел. Вот это я понимаю! Вот это по-нашему! Наш ответ Робин Гуду!
– Кирюш, со стихами у меня не очень. Сложно. Вот женщина пишет. Понагородила. Хрен поймешь. Зовут как?
Серега переворачивал обложку книги и читал.
– Цветаева.
Он приходил на рынок позже обычного. Ганс сидел в вагончике, листал тетрадь, сводил дебет с кредитом.
– Ухайдокала она тебя, – качал головой Ганс, – лица на тебе нет.
– К сессии готовились. На любой билет готов ответить, зуб даю! Кроме поэзии. Не даются мне стихи, и все тут. Прикинь, Ганс, у нее кота зовут Ося в честь Остапа Бендера, а черепашку – Гиппиус. Я думал, мужик, оказалось – баба.
Гансу все это не нравилось, но он прощал Сереге его слабости. Ганс, к примеру, любил толстых баб. И все на рынке это знали. Если у Ганса баба, значит, весит она не менее центнера. А Серега студенток любил. Каждому свое.
Давно это было. Приходила еврейская двоюродная бабка и читала стихи. Разные: и детские, и взрослые. А через год оказалось, что Кира помнит их наизусть. Часто не понимала, о чем стихи, а только произносила слова заветные, и слезы катились не спросясь. А мать все бегала и кричала, нечего, мол, дитю голову забивать. Она и так не в себе.
Светлана Георгиевна листала исписанную стихами тетрадь.
– Знаешь, Кирочка, у нас при Союзе писателей студия есть. Я тебе рекомендацию дам. Хотя тебя с твоими стихами без всяких рекомендаций отхватят с руками и ногами.
Союз писателей! Кира смотрела на преподавательницу как на добрую фею.
– Дам тебе телефон председателя. Вернее, председательши.
Она указательным пальцем поманила Киру к себе, и та наклонилась к ее уху.
– Председательша – графоманка и любительница выпить, – произнесла преподавательница шепотом, – но тебе, дорогая, на это должно быть наплевать. Поняла?
Кира кивнула.
– Они там все пьют. Что ж теперь? – Светлана Георгиевна развела руками. – Стихи не писать, что ли? Зато пьющие люди обычно терпимее к чужому творчеству, чем трезвенники. Для поэта важна литературная среда. В литературе, как в саду, – все цветы должны цвести. Не нам судить.
Так Кира попала в литературную студию при Волгоградском союзе писателей.
Председательша оказалась грузной женщиной с глазами старого спаниеля.
– Недурно. Весьма недурно, – приговаривала она прокуренным голосом.
Кире не верилось, что эта вымотанная женщина пишет стихи. Казалось, ей не хватало воздуха. Она совершала усилие, произнося каждое слово.
– А что у вас есть из гражданской лирики?
Кира замялась.
– Вот вы все так. О бабском счастье писать горазды, а вот чтобы о степях Поволжья, отвоеванных нашими дедами, о Сталинградской битве, о Мамаевом Кургане… У всех одно на уме. А тут вон вообще…
Председательша ткнула пальцем в тетрадь.
– Зоопарк целый: коты, черепахи… Животный мир я тоже уважаю, но… Ладно, – она поочередно сначала большим, потом указательным пальцем вытерла уголки губ, – приму я вас. Но только с одним условием, чтобы вы к Новому году мне для сборника написали что-нибудь стоящее.
Кира кивнула.
– Мастерская у нас раз в две недели. По средам. Вечером. И прошу вас – чтобы никакого алкоголя!
– Охренеть, Кирюха! Союз писателей! Вот это ты взлетела!
– Это просто мастерская. Там начинающие поэты занимаются, – оправдывалась Кира.
Но он этого не слышал.
– Сказать, что я тобой горжусь, это, блядь, ничего не сказать! Я… – он искал подходящее слово. – Я…
Он посмотрел на стену. На стене висела картина «Рыбаки на привале».
– …ошарашен я, короче.
Слово «ошарашен» прозвучало так, будто не было его родным, а только взятым напрокат. Казалось, он примеривался, подходит ли оно ему. Наверняка хотел сказать, что он «в ахуе», но решил, что разговор о стихах требует более высокого стиля.
Первое время они оба избегали называть друг друга по имени, будто это было чем-то интимным. Имена приоткрывали потайную дверь, за которой была пугающая неизвестность.
И вот он назвал ее Кирюхой. В течение дня она много раз пыталась припомнить его лицо и интонацию, с которой он произнес ее имя, и, вспоминая, каждый раз улыбалась. Мужское имя приближало ее к нему. Он Серега, а она – Кирюха. В этом было что-то пацанское, волгоградско-братское. И значило только одно – он принимал ее в свою стаю.
Пес бегал за котом, загонял в угол и с усердием вылизывал. Тот съеживался, прижимал уши, но терпел. Выскальзывал мокрый насквозь и шел по новой намываться.
Пес разрешал коту нюхать собачью еду. А этой привилегией обладали только хозяин и его приближенные. Коту повезло, его тоже приняли в стаю.
Сережа опять заснул с книгой на коленях. Она тронула его за плечо, он встал и послушно поплелся в свою комнату. А пес остался.
– Ты смотри на него! Ему, значит, можно, а мне нельзя, – громко журил пса наутро Сережа. – А я вот возьму и с ним останусь! Разрешит хозяйка?
Серега хитро посматривал на Киру.