Зоя Викторовна так и не поняла, понравился ли напиток Кире.
– Ой, намудрила, – убирая бидон в холодильник, сказала Зоя Викторовна, – отродясь мы ирьян пили. А турок у нас тут днем с огнем не сыщешь.
Сережа укладывал продукты в холодильник. Зоя Викторовна, заговорщицки наклонившись, говорила ему под руку:
– Девчушка-то нерусская, поди?
– Русская, русская.
– Некрещеная?
– Покрестим.
И, будто поняв, что сын не настроен на диалог, распрямлялась и, упирая руки в боки, скандально вопрошала:
– А пива куда столько набрал? Ты смотри на него! А водки! Водки-то! Царица Небесная!
– Не галди!
– Ей-то хоть восемнадцать есть? Почто дите спаиваешь, бесстыжий?
– Не галди, тебе говорят!
– На Дон пешком пойдем. Тут недалеко.
Они шли по улице, и Кира замечала в окнах домов любопытные лица. Чумазые дети, игравшие в лопухах, выползали на нее посмотреть.
Сережа ухмылялся.
– Вот тут местечко, я тут в детстве рыбалил. Тут хорошо.
Он выложил из рюкзака пиво и рыбу.
– Садись. Щас посолонцуемся чуток и купаться пойдем.
Трава в мае чистая, на ней приятно сидеть и лежать.
Кира смотрела на Дон, на деревья, склоняющие к воде свои гибкие ветви, на паром, переправляющий людей с одного берега на другой, и думала, что нет тут ни Пастернака, ни Цветаевой, ни библиотек, а люди здесь живут. Живут своей жизнью. Не лучше и не хуже.
– Это синец, гляди. – Сережа разрезал рыбу ножичком. – Получше, чем рыбец, будет. Хотя некоторые и считают иначе.
Пока Кира пробовала разную рыбу, она слушала о том, как ее нужно ловить, потом солить, вымачивать, а уж потом вялить. Чехонь, лещики, подлещики…
Сережа сидел на траве, подогнув одну ногу под себя.
– Пузырь надо аккуратно отделить. И поджечь. Гляди.
Он чиркнул зажигалкой. Пузырь заскворчал и начал скукоживаться на глазах.
– Ешь.
Кира жевала что-то, похожее на горелую жвачку с привкусом рыбы.
– Вкусно?
Она не спешила. Ей хотелось лучше распробовать.
– Нет, ты скажи. Вкусно?
– А эта, гляди, пузатая какая. Стопудово с икрой. Икру любишь?
– Люблю, – ответила Кира, вспомнив трехлитровую банку с черной икрой.
– А молоки? Некоторые молоки больше любят.
Икра оказалась не такой, как в банке. Она была мелкой и очень соленой.
Сережа поднес Кире бутылку пива.
– Сбей соль немного.
Сережа рассказывал про друзей, которых больше нет. Один погиб в Афгане, другой скололся, третьего убили в пьяной драке. Отца вспомнил. Любил он его. Многое прощал. И загулы, и женщин. Потому что была между ними дружба мужская и понимание. О пасеке рассказывал, о том, как помогал соседу Борщу. О дедушке, который всю жизнь проработал в рыбинспекции. Кира слушала, и люди, которых она никогда не видела, оживали. Вот она уже слышала их голоса. Видела их улыбки, походку. Целая жизнь проходила у нее перед глазами.
Потом они с Серегой плавали, прыгали с тарзанки и при этом столько хохотали, что у Киры сводило скулы от смеха.
– Ты не так прыгаешь. Ты разбегись, – говорил он.
Подставлял скрещенные руки, она вставала на них одной ногой и, отталкиваясь другой, прыгала в реку. Делала сальто. Она была гибкой и легкой.
Они лежали на траве, упираясь локтями о землю и подставляя спины игривому солнцу. Смотрели на речку.
– Знаешь, Кирюх, вот я ехал сюда и понимал: пора, бляха-муха, эту девку в койку затащить.
Что-то ухнуло у нее внутри.
Он посмотрел ей в глаза, не улыбаясь.
– Ты пойми меня правильно. Скажи я сейчас матери, что у нас с тобой ничего не было, она не поверит. Решит, что захворал, и по бабкам меня потащит.
Сережа сорвал василек и стал крутить его между пальцев туда-сюда.
– Всю дорогу я представлял себе это, ну сама понимаешь. Волосы твои, – он потрепал траву, – как буду перебирать кучеряшки, на палец накручивать, как этот цветок. На колени тебя посажу. Так мне все это хорошо представлялось. А сейчас… даже сам не знаю, что со мной такое… херня какая-то, честное слово. Не то что боюсь я. Тьфу ты…
Сережа выбросил василек и тут же сорвал другой.
– Ничего я не боюсь и никого. Тут другое.
Сережа снова посмотрел на реку. Там проплывала утка с утятами.
– Испортить боюсь, понимаешь? Хорошо мне. Слов нет, как хорошо. Вот мы с тобой тут в воде дурачились. Веришь – нет, да я тысячу лет так не смеялся! Ни с одной бабой так не смеялся. А тут детство вспомнил. И сам как будто ребенком стал. Я и забыл, какой я есть на самом деле. И я не хочу этой вот херней, – Сережа потряс васильком, – все испортить. Понимаешь?
Кира кивнула.
– Я родство ощущать хочу. Вот так, как сейчас. Что мы с тобой прежде всего ро́дные люди, а уж потом – мужик и баба. Понимаешь?
Он встал и потянулся за футболкой.
– Мясо замариновалось. Мать там уж, небось, извелась, где мы и что.
Они шли той же дорогой обратно, люди во дворах все так же с интересом оборачивались.
«Этот человек был в тюрьме, – думала она. – У него наколка на груди – череп, пробитый кинжалом, и змея, обвивающая кинжал». Она вспомнила здоровяка из сна. У того был череп. Сознание немного недоработало. Самую малость.
А вдруг он и есть тот человек, с которым ей суждено прожить жизнь. А вдруг?