Сережа нанизывал скользкие куски мяса на шампуры, а Зоя Викторовна суетилась на летней кухне. Кира порывалась им помочь, но он шикнул на нее, разъяснив, что она в гости приехала, а не батрачить, и место ее в первом ряду, то есть на лавочке. «Сиди и наслаждайся», – приказал он и вручил ей бутылку пива.
Зоя Викторовна двигалась между домом и летней кухней перебежками, будто очень спешила куда-то. Пробегая мимо Киры и Сережи, она рапортовала громко, но будто не им, а в воздух:
– Опару поставила. Завтра пироги будут.
И бежала дальше.
Сережа ухмылялся.
– Глянь, мать как электровеник. А говорит, ноги больные. И давление.
– Ну че ты пристала. Не хочет она жить с матерью. Вернее, та с ней не хочет. И не надо.
– Мать же все-таки, – качала головой Зоя Викторовна.
Они сидели на летней кухне. Ели шашлыки. По стопкам была разлита водка.
– А хочешь, Кирочка, я тебе заместо матери буду?
Кира не знала, что ответить.
– Я о дочери всегда мечтала. А мне охлашенный вон достался. А у злыдни этой, – Зоя Викторовна мотнула головой в сторону, где, по ее мнению, располагался Волгоград, в котором и жила «злыдня», – дите, поглянь, какое доброе, а она не ценит.
– Не лезь, – буркнул Сережа, – первый день человека видишь, а уже вот она – мамаша выискалась.
– Ласка всем нужна. И телку, и телочке.
Зоя Викторовна погладила Киру по руке.
Сережа подмигнул Кире и потянулся за бутылкой водки.
Кира разомлела. После целого дня, проведенного на солнце, лицо ее горело.
Как в густом молочном тумане слушала она истории Зои Викторовны о том, как дом этот в 1905 году купили в Озерках и переправили через Дон на санях, а потом уж на конях и быках везли. Мать ее, Еликанида Афиногеновна, замуж за подполковника вышла в сорок втором году. Полк отца в Утинке воевал, это двенадцать километров от Дона. Мать-то красавица была, косы длиннющие, сама «длиногачая»[25], не то что она сама; и Зоя Викторовна задирала юбку, показывала свои ноги в доказательство того, что у матери ноги были гораздо лучше.
«Тогда ведь как было, – рассказывала она, – так просто не давали. Не то что сейчас – раздают направо и налево кому ни попадя». И Зоя Викторовна взмахивала полотенцем сначала направо, а потом налево. А раньше: хочешь девку – женись. И подполковник женился. Мать забеременела, ему надо было переезжать, полк дальше шел. Их с матерью отправили в эвакуацию в Самарканд. А тут война и голод, и молоко у матери пропало. И у восьмимесячной Зои Викторовны рахит развился. Выкормили ее молоком ослицы. Оттого она такая маленькая и ноги колесом. И опять Зоя Викторовна показывала свои многострадальные ноги.
Бабушка ее в сорок третьем ходила в Сиротино восемнадцать километров пешком кормить немецких солдат, а своим младшим детям с их стола объедки приносила, так и выжили.
А подполковник, отец Зои Викторовны, сгинул, и никто его не искал уж. Мать за местного казака вышла. Тот ее с дитем взял, как вдову. И воспитал Зою Викторовну как родную дочь. Позже уже, в году пятьдесят шестом, они о подполковнике из газеты «Известия» прознали. А у него уж там другая семья и дети. Да и сам он уже замминистра по противовоздушной обороне на Украине. В редакцию письмо послали, и оттудова адрес его пришел. А уж через месяц и ответ от замминистра, то есть от отца Зои Викторовны настоящего. Труханул батя ее и молил бога ради никуда не подавать, за это обещался по тысяче рублей ежемесячно высылать. И это в то время, когда родители по двести рублей получали. Отец в рыбнадзоре работал, а мать на почте. Так до восемнадцати лет были у нее «элементы», на которые вся их семья жила, одежду справляла и дом поправила. А Зоя Викторовна, отучившись, в станицу вернулась. Сашу, мужа, главным механиком взяли. Любовь была, Царица Небесная, до гроба. Зоя Викторовна с тоской в глазах качала головой и утирала слезы. Сашка не пил тогда еще. А она сама работала в совхозе, осеменяла коров «своими руками». Зоя Викторовна в доказательство показывала свои руки. И при взгляде на них не возникало никаких сомнений, что и коровы, и быки должны были быть довольны. «Работа хорошая, – добавляла она. – Одна беда – запах».
Воду с Дона таскали на коромыслах. Колодцев не было, дома-то стояли на горе, на камнях. Оно и к лучшему. Зато по левой стороне Дона хутор Вилтов затапливало, но у них колодцы были. Вот и поди разберись – что лучше.
По десять раз на день ее, девчонку, с коромыслом посылали. И так за день набегаешься, что бросишь все – и в речку. А мать ругается. Стирать-то надо. Стряпать надо. За младшими ходить.
Огороды у Дона были. Воды ж столько в горку не натаскаешь. А без воды – сгорит все. Потому садов-то и не было. Сады позже появились, когда насосную станцию поставили и воду из земли качать стали. В шестьдесят пятом газ провели, а до этого – все дровами, дровами.
Сережа вышел во двор курить. Сидел на лавочке под окном. Все слышал и иногда вставлял словцо-другое, когда мать «завиралась».