Кира все слушала и слушала. И истории эти, как теплый дождь, уходили в сухую землю, проникали глубоко-глубоко и чудесным образом прорастали живыми людьми. И вот она уже видела отца и деда Сережи и даже слышала их говорок.
А Зоя Викторовна рассказывала гладко и с юморком. Будто доставала из старого сундука драгоценности, доставшиеся ей по наследству. И выходило так, что потускневшие, потертые камешки вновь начинали блестеть и переливаться разными красками. И жизнь ее, дорогая, родимая, начинала расцветать. А главное – молодость! Молодость! Будто и не было горба, набитого коромыслом, и ног, скрюченных рахитом.
Когда Сережа вошел на летнюю кухню, Кира заметила, что на дворе уже совсем темно.
– Заболтала девчонку совсем.
– Оно и правда, выхаворилась за долгие годы, – согласилась Зоя Викторовна и принялась собирать тарелки со стола. – Вот что значить душевная беседа.
И, уходя, добавила:
– Я вам в дальней спальне постелю. Там меньше всего слыхать. Вы ж поутру, небось, спать будете. А я шаманяться туды-сюды. А вы спите-спите. Спешить некуда.
И остались они вдвоем. Они и утром были вдвоем, завтракали, ехали в машине и потом днем на речке, но почему-то именно сейчас, когда ушла мать, тишина ударила по ушам, заставляя прислушиваться к собственному дыханию. А луна, как бабка-сплетница, изо всех сил пыталась заглянуть в окошки летней кухни.
– Хочешь, я в другой комнате лягу?
– А мать?
– Расстроится. Решит, что поругались, и наутро огреет меня скалкой. – Он налил себе и ей водки. – Может, вальтом лечь?
Оба выпили и одновременно закурили.
– Но я двинуть ногой могу, – прибавил он, – так, что мало не покажется.
Лица у них были серьезные, будто решали они сложную задачу и никак не могли решить.
В спальне стояла большая железная кровать. На ней пирамидой возвышались подушки, накрытые тюлевой накидкой. На стене в углу висели иконы.
Луна светила так сильно, что лампу не включали.
Легли вместе. Просто разделись и легли. И долгое время лежали не дыша. Каждый думал о своем. А позже, когда мысли уже не разбегались, наскакивая друг на друга, и дыхание стало ровным, обнялись и заснули. А луна, шнырявшая за окнами, закатилась в подпол. И только Зоя Викторовна, размышлявшая, верно ли она поступила, что опару на молоке поставила, удивлялась тому, как подозрительно тихо в дальней спальне, и не знала, радоваться этому или огорчаться.
Когда Кира проснулась, солнце, раздвигая цветастые шторки, нагло лезло в окно, так что пришлось зажмуриться. Сережи не было. В доме стояла тишина. Куда все подевались?
Лежала она на мягких перинах и вспоминала о том, как месяц назад блуждала в темноте, без помощи, без надежды. А теперь вдруг жизнь наполнилась светом, как эта комната. Солнце везде!
– Я не храпел?
– Нет.
– Не брыкался?
– Нет. А я?
– Ты-то? Пичужка малая, под мышку запихнешь, и не видать.
И вроде бы не было ничего особенного в его простых словах, а все же тепло делалось, и свет шел, и хотелось жмуриться, как от солнца.
Он сидел на краю кровати, гладил ее по волосам, перебирал кудри, наматывал на палец.
– Вот ведь как же мало человеку надо для счастья. А мы ж все как та старуха с ее гребаным корытом. Все мало нам.
За окном послышалось поскуливание собаки.
– Псина заждалась. Вставай. На лошади тебя покатаю. Как царевну. Ты же именинница сегодня.
За этот день так много всего было, что, прожив его, Кира чувствовала, что прожила жизнь.
Ходили в гости к пчеловоду Ивану Иванычу, пробовали майский мед и рассуждали о том, чем гречишный мед лучше липового и что такое диастаза.
Иван Иванович в своей шляпе похожий был на старичка-боровичка, беспрестанно улыбался и говорил нарочито громко:
– Ох, Сережка, ты и чертяка!
А потом шепотом, но так, что Кира слышала:
– Девка нерусская, я похляжу?
– Да русская, русская, – отмахивался Сергей.
– Ну-ну, я и хаварю, – качал головой пчеловод, – курчавая только больно.
А потом подмигивал Кире:
– Волковская порода. Берегись его, девка!
Ходили на могилы. Кира слушала истории. Много историй. И снова люди прорастали. Водили вокруг нее хороводы. И тетка Маша, и баба Саня, баба Ликаня, дед Афиноген и еще, и еще. Садились в круг и гутарили.
Могилы, поросшие степным сорняком. Свежевыкрашенные оградки. Выцветшие лица на овальных выпуклых фотографиях. Неужели они все умерли? Да вот же они. В этом здоровяке с коротко стриженным затылком. Слышно, как говорит он их языком, сыплет шутками. И в эту минуту Кира вдруг поняла. Никто не умирает! Нет! Жизнь, как вода, обкатывает людей, превращает в камешки-голыши, а другие люди укладывают их в сундук и берут с собой в дальнее плавание. Навсегда.
Сережа ходил по знакомым, а Кира с Зоей Викторовной сидели во дворе, лузгали семечки.