«Бухнуть хочешь», — говорит он. Она молчит. «Малыш, с синькой пора завязывать».
Так они и сидят молча до конца прогулки. * * *
Сначала очень хотелось выпить. Но постепенно желание, горячее, как раскаленный металлический шар, уплощалось и вскоре легло на дно холодным тяжелым диском. И теперь сложно вспомнить ту радость, которая захлестывала ее, когда удавалось стащить бутылку у профессора. Радостей не осталось.
Она достает сигареты из кармана, чиркает зажигалкой.
Мила приносит по пачке в день. Возмущается, какие же они дорогие. А сегодня добавила, что курить в Финляндии — форменное сумасшествие. При слове «сумасшествие» она осеклась, будто само слово было заразным и могло навлечь несчастья на того, кто его произносит. * * *
Врач говорит, что все хорошо. И прогноз благоприятный. Кире от его слов ни холодно ни жарко. Мила же, переводя это на русский, почему-то улыбается и гладит ее по руке. «Полная ремиссия практически недостижима, — говорит он. — Однако возможно полное или частичное восстановление социального функционирования. Социальная адаптация может быть нестабильна. Состояние на глазах улучшается, — добавляет он, — но личностные изменения, скорее всего, сохранятся». * * *
Приходил профессор. Кира с ним видеться не хотела, но все же вышла во двор. Лучше покончить с этим раз и навсегда.
Подошла к скамейке и села рядом. Он встрепенулся, взял ее за руку и долго не выпускал, рассматривая Киру с головы до ног с пристрастием, будто хотел выискать необратимые признаки болезни. Было неприятно, но она терпела. «Пусть, — думала она. — Пусть».
Профессор долго и нудно говорил. О своем особом отношении к ней, к книге, к Достоевскому и к Петербургу. Кира все это уже слышала не раз и сейчас думала о своем. Он также говорил о том, как ему жаль. Раньше она чувствовала то, что чувствуют другие люди, но сейчас ей было наплевать на профессора и его жалость.
Он связался с университетом. Тут он запнулся и снял очки. Без очков его лицо выглядело беспомощным. Да, ему пришлось рассказать. Они хотели знать диагноз. Он не хотел ее очернить. Совсем нет. Но диагноз пришлось сообщить.
Через две недели ее выпишут, он непременно проводит ее на вокзал. «Пусть. Пусть проводит», — решила она.
Он обнял Киру, и она заметила, что на глазах у него слезы. Но она перевела взгляд на уток, плавающих в реке, и опять вспомнила про Оккервиль. «Скоро вернусь в город, в свою конуру», — подумала она. Но ничего не почувствовала.
Ей казалось, что она лежит на дне глубокого колодца в темноте и холоде. Там наверху свет, жизнь и люди. Но выбираться наверх нет ни сил, ни желания.
Она не заметила, как удалось сделать первый шаг наверх. Подошли пограничники. Стали задавать вопросы. Мозги, трепыхающиеся как студень, тормозили на каждом вопросе. Куда едете? Домой. Не сразу смогла выудить нужное слово. «Неужели домой?» — спросила она себя.
И вот она уже по эту сторону зеркала. Все выглядит странным.
Она протискивается между людей. Чемодан, как уставший от дороги ребенок, плетется сзади. Красная ветка. Переход на оранжевую. «Следующая станция "Улица Дыбенко"», — объявляет машинист. Знакомое слово не отскакивает шустрым мячиком. Падает на дно. Тишина.
Ухо улавливает обрывки разговоров. Странно. Все говорят по-русски. «Садитесь», — предлагает парень и улыбается, уступая ей место. Она не сразу понимает. Садится. Пытается улыбнуться в ответ, но у нее не выходит. * * *
Выбравшись на поверхность, осматривается. Та же улица, и в то же время не та. Так было с ней, когда она уезжала в детстве в лагерь на месяц. Возвращалась домой и замечала, что предметы выглядят иначе. Или это она менялась, а вещи оставались теми же.
Слепой гармонист тянет свою невеселую песню. Старички, укрытые дождевиками, продают яблоки, грибы и ягоды. «Дочка, помнишь меня? — машет рукой дедушка. — Ты у меня лисички всегда покупаешь. Бери! Недорого отдаю». Она слышит его как во сне. Идет дальше, смотрит только вперед, чтобы не заблудиться. Не видя ямы, ступает в глубокую лужу. Чемодан ныряет и с трудом выныривает.
