Во время паузы, наступившей вслед за восклицанием, взгляд Гарви Уоррендера устремился в одну точку над головой своего заместителя. Даже не оборачиваясь, Гесс знал, куда смотрит министр — на написанный маслом портрет молодого человека в форме летчика канадских военно-воздушных сил. Портрет был сделан с фотографии после гибели в бою сына Гарви Уоррендера. Уже не впервые, бывая в этом кабинете, Гесс видел, как глаза отца устремляются к портрету, и иногда они заводили разговор о сыне.
Вот и сейчас Уоррендер заговорил о нем несколько виновато, сознавая, что повторяется и говорит то, что собеседнику отлично известно:
— Я часто думаю о сыне, как вы знаете.
Гесс согласно кивнул, вступление ему было знакомо, и часто он переводил разговор на другую тему, но сегодня решил поддержать его.
— А у меня никогда не было сына, только дочери, и я с ними в хороших отношениях. Но мне всегда казалось, что между отцом и сыном существует какая-то особая связь.
— Так оно и есть,— сказал Гарви Уоррендер,— и ее невозможно прервать, по крайней мере в моем случае.— Голос его звучал задушевно.— Я часто думаю, кем стал бы мой сын Говард. Это был прекрасный парень, серьезный и мужественный. Мужество было главной чертой его характера, и в конце концов оно привело его к героической гибели. Я часто говорю себе: ты должен гордиться его мужеством, это единственное, что тебе осталось в жизни.
Эти слова удивили заместителя министра: будь у него сын, он вряд ли стал помнить о нем только в связи с тем, как тот погиб. А министр повторял одно и то же столько раз, что, казалось, перестал замечать повторы. Иногда он живописал яростную схватку самолетов в небе, в которой погиб его сын, с такими подробностями, что трудно было понять, где кончается горе по поводу кончины сына и начинается любование его героизмом. По Оттаве ходили слухи о чудачестве Гарви Уоррендера, но большей частью сочувственные. Горе вытворяет странные штуки с людьми, подумал Г есс, а иной раз превращается в. пародию на горе. Он даже обрадовался, когда Уоррендер заговорил деловым тоном:
— Так что ж, погорим о ванкуверском деле. Тут я должен быть уверен лишь в том, что мы поступаем абсолютно законно. Это очень важно.
— Да, я знаю,— кивнул Гесс с умным видом и дотронулся до папки, которую принес с собой.— Я еще раз просмотрел донесения, сэр, и убедился, что вам не о чем беспокоиться. Только одно меня немного заботит...
— Огласка? Широкий резонанс в газетах?
— Нет, не только — этого следовало ожидать.— Обычно огласка беспокоила Гесса, который был убежден, что давление прессы на правительство вынуждает его нарушать иммиграционные законы. Но в данном случае он, вероятно, ошибся.— Я думал вот о чем: сейчас у нас в Ванкувере нет директора местного департамента. Вильямсон, заведовавший департаментом, находится в отпуске по болезни, и неизвестно, сколько времени пройдет, прежде чем он приступит к работе, если вообще приступит.
— Да, я помню,— сказал Уоррендер, закуривая сигарету и предлагая заместителю другую, которую тот взял.
— При нормальном положении дел я бы не беспокоился, однако если возрастет давление со стороны прессы и публики, что вполне вероятно, то я предпочел бы иметь там опытного человека, которому можно доверять и который мог бы справиться с прессой.
— Я полагаю, вы кого-то уже наметили?
— Да,— Гесс быстро перебирал в уме возможные решения: твердость позиции Уоррендера импонировала ему, и, какими бы эксцентричными ни были иногда его выходки, преданность своему министру требовала от Гесса оказывать ему всяческую поддержку. Помедлив, он продолжил:
— Я могу сделать кое-какие перестановки в министерстве и высвободить одного из моих директоров, чтобы тот взял на себя ванкуверское дело. Он поедет якобы для замены Вильямсона, а фактически для того, чтобы заняться этим особым случаем.
— Согласен,— Уоррендер энергично кивнул.— Кто, по-вашему, поедет?
Заместитель министра выдохнул клуб дыма и слегка улыбнулся.
— Креймер,— сказал он медленно,— С вашего разрешения, сэр, я пошлю Эдгара Креймера.
Вернувшись домой, Милли Фридмен беспокойно перебрала в памяти события дня. Зачем она сняла копию с записки? Что можно с ней сделать? Верность Хаудену, но в чем она заключается?
Когда только кончатся все эти интриги и ухищрения, в которых ей приходится участвовать?! Снова, как пару дней тому назад, ей пришла в голову мысль бросить политику, оставить Хаудена и начать что-нибудь новое. Но есть ли на свете такое святое место среди людей, где не плелись бы интриги,— в этом она сильно сомневалась.
Ее размышления прервал телефонный звонок.
— Милли,— затарахтел в трубке голос Ричардсона.— Послушай сюда: Рауль Лемье, заместитель министра промышленности и торговли, мой лучший друг, устраивает вечеринку. Он приглашает нас обоих. Как ты, не против?
У Милли дрогнуло сердце, она непроизвольно спросила:
— Будет весело?
Управляющий партийной канцелярией хохотнул:
— У Рауля иначе не бывает!
— Шумно?
— Прошлый раз,— сказал Ричардсон,— соседи вызывали полицию.
— А музыка у него есть? Танцы будут?
— У Рауля куча пластинок. У него все идет в ход.
