— Ох, не смеши меня! — вспылила Маргарет.— И ради Бога, перестань со мной разговаривать, словно мы на политическом митинге. Я твоя жена, не забыл? Я вижу тебя раздетым, так что не рядись в пышные наряды. Мне абсолютно ясно, что случилось: Гарви Уоррендер поставил тебя в трудное положение...
— Совершенно невыносимое! — воскликнул он.
— Ну, пусть невыносимое. И по каким-то причинам ты должен оказывать ему поддержку, хотя тебе это вовсе не нравится. Вот почему ты пытаешься выместить свое дурное настроение на других, включая и меня. — Внезапно на последних словах у нее сорвался голос.
Наступило молчание. Снаружи заревели моторы перед взлетом, заскользила назад взлетная полоса, и они взмыли в воздух. Он коснулся руки Маргарет.
— Ты права, дорогая, я был в ужасном настроении.
Так обычно кончались их споры, даже серьезные, которых было не так уж много в их семейной жизни. Один неизменно становился на точку зрения другого и уступал. А вообще, существуют ли женатые пары, спросил себя Хауден, которым удалось прожить всю жизнь без ссор? Если и существуют, то это, вероятно, скучнейшие и неинтересные люди.
Маргарет отвернулась, но пожала в ответ его руку. Спустя некоторое время он произнес:
— Все это чепуха, я имею в виду Уоррендера. Он немного мешает мне, и ничего больше. Все образуется.
— По-моему, и я несколько сглупила. Верно, от того, что вижу тебя в последнее время редко. — Маргарет вытащила из сумочки крошечный батистовый платок и промакнула им уголки глаз.— Я страшно ревную тебя к твоей политике и чувствую какую-то беспомощность перед ней. Я бы предпочла, чтобы у тебя была другая женщина, по крайней мере я знала бы, как с ней соперничать.
— Тебе не с кем соперничать,— сказал он,— ни сейчас, ни прежде.— На миг он почувствовал укол совести при воспоминании о Милли Фридмен.
Вдруг Маргарет сказала:
— Если тебе трудно с Гарви Уоррендером, почему ты поручил ему департамент иммиграции? Разве ты не мог переместить его туда, где он не мог бы навредить, например в министерство рыболовства?
— На мою беду,— вздохнул Джеймс Хауден,— Гарви предпочитает министерство иммиграции, и у него достаточно влияния, чтобы мы считались с его желанием.— Поверила ли Маргарет его второму утверждению, Хауден не понял, так как она никак не отреагировала на его слова.
«Авангард» лег на курс, продолжая набирать высоту, но уже не так круто. Утреннее солнце ярко светило в иллюминаторы, из которых открывался обширный вид на Оттаву, лежавшую под ними в трех тысячах футов и похожую на игрушечный город. Река Оттава казалась серебряной ленточкой меж заснеженных берегов. На западе, возле теснин водопада Шодьер, слабое северное сияние тянулось белыми пальцами в сторону зданий парламента и верховного суда, ставших карликовыми и незначительными при взгляде с высоты.
Столица скоро скрылась из виду, ее сменила плоская открытая равнина. Примерно через десять минут они пересекут реку Святого Лаврентия и окажутся над штатом Нью-Йорк. Ракета, подумалось Хаудену, покроет то же расстояние не за десять минут, а за десять секунд.
Отвернувшись от иллюминатора, Маргарет спросила:
— Как ты думаешь, простые люди имеют понятие о том, что творится в правительственных сферах, о политических сделках, махинациях, протекционизме, услугах за услугу и т. д.?
Джеймс Хауден слегка вздрогнул: не первый раз у него возникло ощущение того, что Маргарет читает его мысли, потом ответил:
— Кое-кто знает, конечно,— те, которые ближе к правительству. Но в своем большинстве людям не до этого или по крайней мере они не хотят ничего знать об этом. А есть еще и такие, которые не поверят, даже если им предъявить документальные доказательства сделки и подтвердить свидетельскими показаниями под присягой.
Маргарет задумчиво произнесла:
— А мы-то еще спешим критиковать американцев, когда у самих...
— Я знаю,—согласился Хауден,— и не вижу здесь логики, поскольку, при различии наших политических систем, у нас ничуть не меньше протекционизма, взяточничества, подкупов, чем у американцев, а может быть, и больше. Просто мы реже придаем их огласке в силу скрытности наших натур и лишь иногда отдаем на съедение публике того или иного зарвавшегося политика.
Электрическое табло над дверью погасло. Хауден отстегнул ремень безопасности и помог Маргарет освободиться от него.
— Видишь ли, дорогая,— сказал он,— ты должна признать, что одно из самых ценных наших качеств как нации— это чувство собственной непогрешимости. Вероятно, мы унаследовали его от британцев. Помнишь, что сказал Шоу: нет ничего такого скверного или такого достойного, чего не совершил бы англичанин, но нет ни одного англичанина, который признался бы в том, что он не прав. Убежденность в своей правоте сильно помогает самоутверждению нации.
— Иногда,— сказала Маргарет,— ты прямо смакуешь вещи очевидно ложные.
Муж замолчал задумавшись.
— Я вовсе не хочу казаться циничным. Так получается, поскольку, когда мы наедине, я перестаю притворяться и играть на публику.— Он слабо улыбнулся.— У меня ведь почти не остается времени побыть самим собой, я всегда на виду.
