Все еще колеблясь, Адриан Несбитсон спросил:
— Вы, как видно, не испытываете сомнений насчет соглашения о союзе, премьер-министр? Вы вполне уверены, что оно пройдет?
— Да, пройдет, потому что должно пройти,— ответил Хауден с серьезным видом и серьезным тоном.
— Но ведь будет сильная оппозиция.— Старик сосредоточенно нахмурился.
— Естественно, но, когда станет очевидной необходимость и неотложность союза, она в конечном счете сойдет на нет.— Голос Хаудена приобрел самую убедительную интонацию.— Я знаю, что вы стали возражать против этого плана на первых порах из чувства национальной гордости, и мы все уважаем вас за это, но, если вы станете упорствовать, мы будем вынуждены расстаться с вами как с политиком.
Старик ворчливо сказал:
— Надеюсь, в этом не будет необходимости.
— Не будет, тем более что в качестве генерал-губернатора вы сможете принести больше пользы отечеству, чем в качестве министра.
— Что ж, если такова ваша точка зрения...— сказал Несбитсон, внимательно разглядывая свои руки,— то я, пожалуй...
Так все просто, подумал Хауден, соблазн и возможность удовлетворить его делают многое доступным. Вслух он сказал:
— Если вы согласны, то я извещу об этом королеву, как только представится случай. Я уверен, королева будет в восторге, получив такую весть.
Несбитсон, исполненный достоинства, медленно склонил голову.
— Как вам будет угодно, премьер-министр.
Они поднялись с кресел и торжественно обменялись рукопожатием.
— Я рад, очень рад,— сказал Джеймс Хауден и добавил запросто: — О вашем назначении на пост генерал-губернатора будет объявлено в июне. До июня вы останетесь в Кабинете министров, ваше участие в избирательной кампании будет много значить для нас,— подвел он итог условиям договора, чтобы не оставлять никаких сомнений. Для Адриана Несбитсона это означало отказ от попыток внести раскол в Кабинет, отказ от критики союзного договора. Теперь он обязывался полностью поддерживать политику правительства, бороться в рядах партии на выборах за ее кандидатов и разделять вместе со всеми ответственность за судьбу страны.
Хауден замолчал, ожидая возражений, но их не последовало.
Через некоторое время тон работающих двигателей изменился — лайнер пошел на посадку. Внизу теперь не было заснеженных полей, земля походила на лоскутное одеяло зеленого и коричневого цвета. Телефон мелодично звякнул, и голос командира лайнера Гэлбрейта в трубке объявил:
— Мы приземляемся в Вашингтоне через десять минут, сэр. Получено разрешение на внеочередную посадку, и меня попросили сообщить вам, что президент находится на пути в аэропорт.
Как только самолет премьер-министра поднялся в воздух, Брайен Ричардсон и Милли покинули аэропорт «Аплендс» и отправились в город в «ягуаре» Ричардсона. Большую часть дороги в Оттаву шеф партийной канцелярии вел машину молча, с мрачным лицом, напряженным от злости. Обычно аккуратный в обращении с машиной, сейчас он гнал свой «ягуар» так, словно тот был виноват в провале пресс-конференции. Яснее других он представлял себе, как легковесно будут выглядеть в печати высказывания Хаудена об иммиграции и об Анри Дювале. И что еще хуже, позиция правительства была выражена премьер-министром с такой определенностью, что пойти на попятную будет трудно.
Раздругой по дороге в город Милли искоса глянула на своего спутника, но, чувствуя его настроение, воздержалась от замечаний. Лишь когда они въехали в город, она дотронулась до его руки после особо опасного поворота.
Шеф партийной канцелярии сбавил скорость, повернулся к Милли и с усмешкой сказал:
— Прости, Милли, я немного распустил нервы.
— Да, я знаю.— Интервью в аэропорту расстроило Милли тоже, тем более что она понимала тайные пружины поведения Джеймса Хаудена.
— Я бы не прочь выпить, Милли,— сказал Ричардсон.— Что, если мы заскочим к тебе домой?
