Из окна библиотеки президентской гостиницы «Блэр-хаус» Джеймс Хауден любовался видом, открывавшимся на Пенсильвания-авеню. Было раннее утро второго дня его пребывания в Вашингтоне, и, согласно плану визита, через час предстояла встреча премьера, а также Артура Лексингтона, с одной стороны, и президента со специальным помощником, с другой.
Прозрачные шторы на открытых окнах трепетали от дуновения свежего ветерка, ароматного и по-весеннему теплого,— погода в Вашингтоне стояла великолепная. По другую сторону авеню виднелись аккуратно подстриженные газоны вокруг Белого дома и залитое солнечным светом здание Капитолия.
Обернувшись к Артуру Лексингтону, Хауден спросил:
— Ну, и какого ты мнения о наших делах на данный момент?
Министр иностранных дел, одетый в твидовую куртку, которую он позже сменит на парадный костюм, оторвался от цветного телевизора и, выключив его, помолчал некоторое время в задумчивости.
Если выразить его в самых общих чертах, то я сказал бы, что на нашей стороне преимущества продавца. Соединенные Штаты нуждаются в уступках, на которые мы идем, и нуждаются отчаянно. И что важнее всего, американцы сами отлично сознают это.
Они только что позавтракали: премьер-министр с Маргарет завтракали в своих покоях, Артур Лексингтон вместе с другими членами делегации — в ресторане на первом этаже. Канадцы были единственными гостями в просторном особняке президентской гостиницы, куда они вернулись вчера вечером после парадного обеда в Белом доме.
Хауден медленно наклонил голову:
— У меня сложилось такое же впечатление.
Премьер-министр оглядел длинную изящную библиотеку: мягкие диваны и кресла, большой чиппендейлский стол и книжные шкафы вдоль стен,— она располагала к тишине и покою. Здесь, в этой комнате, подумал он, когда-то отдыхал и беседовал Линкольн, позже ей пользовались Трумены, ожидая, когда отреставрируют Белый дом; здесь, в библиотеке, спал король Саудовской Аравии под охраной солдат, вооруженных ятаганами; здесь Шарль де Голль собирался нападать, Аденауэр — очаровывать, а Хрущев — запугивать; многие побывали тут. Интересно, вспомнит ли кто-нибудь о моем пребывании здесь в числе прочих, а если вспомнит, то как?
— Нужно учесть еще и разные мелочи,— размышлял Лексингтон,— например какой прием был оказан вам вчера. Я не припомню случая, чтобы сам президент явился в аэропорт для встречи канадцев. Обычно нас, даже премьер-министров, встречала мелкая сошка, которая обращалась с нами, как с двоюродными братьями. Однажды, когда Джон Дифенбейкер присутствовал на обеде в Белом доме, его посадили за стол вместе с пресвитерианскими священниками.
Хауден издал смешок при воспоминании об этом случае.
— Да, помню, ему это страшно не понравилось, и я хорошо, его понимаю. Как раз тогда, кажется, Эйзенхауэр произнес речь, в которой то и дело упоминал о «республике» Канада.
Лексингтон с улыбкой коротко кивнул головой. Хауден опустился в удобное кресло с подголовником.
— Они наверняка дурачили нас вчера,— заметил он.— Не надо принимать всерьез их обходительность и прочее. Если бы они
Артур Лексингтон захлопал глазами, выражая крайнее изумление на круглом румяном лице поверх всегда безукоризненно повязанного галстука-бабочки. Иной раз, подумал Хауден, министр иностранных дел смахивает на добродушного школьного учителя, привыкшего строго, но терпеливо унимать расшалившихся сорванцов. Вероятно, поэтому у него такой моложавый вид, хотя годы и берут свое, как у всех остальных.
— Тонкости и государственный департамент не совместимы,— заявил он.— Я уже говорил вам, что американская дипломатия либо замышляет насилие, либо сама уступает насилию. Полутонов и оттенков она не признает.
Премьер-министр рассмеялся.
— Ну, а в нашем случае? — Ему доставляли удовольствие те моменты, когда он оставался наедине с Артуром Лексингтоном. Они уже давно стали близкими друзьями, между которыми установились отношения полного доверия. Одной из причин, скрепивших их дружбу, было отсутствие чувства соперничества между ними. В то время как другие члены кабинета открыто или втайне претендовали на пост премьер-министра, Артур Лексингтон был полностью лишен честолюбивых устремлений на этот счет, что было хорошо известно Хаудену.
Лексингтон до сих пор оставался бы рядовым послом, довольствуясь двумя своими хобби — филателией и орнитологией, если бы Хауден не убедил его бросить дипломатическую службу, примкнуть к его партии и позже войти в состав Кабинета министров. С тех пор сильно развитое чувство долга удерживало его на посту министра иностранных дел, хотя он ни от кого не скрывал, что с нетерпением ждет того дня, когда сможет оставить политическую карьеру ради частной жизни.
Лексингтон прошелся взад-вперед по темно-красному ковру, прежде чем ответил на вопрос премьер-министра.
— Как и вы, я не люблю уступать насилию.
— Но найдутся многие, кто скажет, что мы ему уступили.
