Минут десять, пока машина мчалась по Мэлл-стрит в направлении к канадскому посольству, Хауден не переставал улыбаться, вспоминая эпизод прощания. Его восхитила решимость принца вести себя запросто, хотя в его пожизненном звании мужа королевы ему позволительно обращаться с людьми, как заблагорассудится: и официально, и фамильярно. Такое прочное положение совершенно меняет человека как внутренне, так и внешне; политики, которые, как Хауден, остро сознают, что срок их пребывания в должности рано или поздно закончится, могут ему только позавидовать. Конечно, в Англии премьер-министр по выходе в отставку получает титул за верную службу стране, но ныне этот порядок выглядит глупой забавой. В Канаде он и подавно кажется смехотворным... Граф Оттавский, ни больше ни меньше. Вот повеселились бы его коллеги!
И все же, справедливости ради, ему следует подумать над предложением королевы. Мадам была права, когда говорила о необходимости различий между Канадой и Соединенными Штатами. Может быть, стоит прозондировать отношение Кабинета министров к проблеме, как он и обещал. Что ж, если это пойдет стране на пользу...
Гм, граф Оттавский...
Но он так и не прощупал позицию Кабинета и не обмолвился ни словом о разговоре с королевой вплоть до настоящего момента. Только сейчас в Вашингтоне он рассказал министру иностранных дел, в несколько ироничном тоне, о предложении королевы, опустив ту часть разговора, которая касалась его лично.
Взглянув на часы, он убедился, что осталось пятнадцать минут на то, чтобы пересечь Пенсильвания-авеню, направляясь к Белому дому. Поднявшись с кресла, он опять подошел к распахнутому окну библиотеки и бросил через плечо:
— Ну и что вы думаете по этому поводу?
Министр иностранных дел опустил ноги с пуфика на пол, встал и потянулся, разминая тело.
— Что касается различий между нами и Соединенными Штатами, тут все в порядке — мы их получим. Только я не уверен, нужны ли они нам.
— Я думаю примерно так же,— сказал Хауден,— но должен сказать, что доводы королевы заслуживают нашего внимания. В будущем все, что способствует сохранению национального единства и самобытности, станет важным элементом нашей политики. — Он заметил на себе пристальный взгляд Лексингтона, поэтому добавил: — Но если вы против, давайте забудем об этой истории. Просто, учитывая просьбу королевы, я собирался обсудить данный вопрос со всеми вами.
— Полагаю, обсуждение делу не повредит,— уступил Лексингтон, принимаясь вышагивать из угла в угол библиотеки.
— В таком случае,— сказал Хауден,— не могли бы вы поднять этот вопрос в Кабинете, мне самому как-то неудобно. Будет лучше, если это сделаете вы. Я оставлю свое мнение при себе, пока мы не выясним позицию других.
Явно испытывая сомнения, Артур Лексингтон неуверенно пробормотал:
— Разрешите мне подумать, премьер-министр, если не возражаете.
— Конечно, Артур, вы вольны решать сами.— Очевидно, подумал Хауден, вопрос нужно поднимать осторожно, если вообще стоит его затрагивать.
Лексингтон остановился возле телефона, стоявшего в центре полированного столика, и, криво усмехаясь, осведомился:
— А не попросить ли подать нам кофе, прежде чем отправиться навстречу своей судьбе?
Над лужайкой перед Белым домом, где толкались, щелкая затворами и настраивая кинокамеры, репортеры, раздался сильный, грубовато-добродушный голос президента:
— Хватит, ребята, вы уже нащелкали кадров на двух-серийный фильм.— Затем, повернувшись к премьер-министру, он спросил: — Как вы думаете, Джим, не пора ли нам заняться делом?
— Как ни печально, господин президент, но ничего не поделаешь, придется,— сказал Джеймс Хауден, нежась в тепле солнечных лучей после холодной канадской зимы. Он приятно улыбнулся невысокому широкоплечему человеку с угловатым, сухим лицом и острой волевой челюстью. Интервью на открытом воздухе представителям журналистского корпуса Белого дома доставило ему удовольствие. Президент больше молчал, любезно предоставляя Хаудену отвечать на их вопросы, с тем чтобы именно его высказывания появились сегодня или завтра в прессе, прозвучали по радио и телевидению, и потом, когда они оба прогуливались по южной лужайке перед батареей фотоаппаратов и кинокамер, президент старался встать так, чтобы премьер-министр оказался ближе к объективам. Такая предусмотрительность, подумал Хауден, редко выпадающая на долю канадцев в Вашингтоне, сильно поднимет его авторитет там, дома.
Он почувствовал, как массивная рука президента сжала его локоть, поворачивая в сторону Белого дома, и они двинулись по направлению к лестнице, ведущей к парадному входу. Лицо президента, с растрепанной копной тронутых сединой волос, закрывающих лоб короткой челкой, выражало спокойствие и доброжелательность.
— Послушайте-ка, Джим,— сказал он тягучим говорком Среднего Запада, который действовал так завораживающе на телезрителей в программе «Беседы у камина».— Бросьте вы величать меня господином президентом. Надеюсь, вы знаете, как меня зовут?
Искренне тронутый, Хауден ответил:
— Буду рад обращаться к вам по имени, Тайлер.
