— А, мобилизовали! — до хрипоты напряг голос Виктор. — Знаю я вас. Рысью туда бегите! — И он указал шашкой на лес.
— Витя, сыночек, — дрожа всем телом, проскулил отец, — шо ж оно будет? У меня нет никакой моготы. Там из меня капусту сделают.
— Никто вас не тронет, бегом! — горячился Виктор. — Нет, дайте мне Ратника.
Отец повиновался. Виктор прыгнул в седло, поднял позади себя клубы пыли. Лаврентий, держа в поводу лошадь, не зная, что делать, стоял на месте, поглядывал то на лес, то на станицу. Вдали шла ожесточенная сабельная рубка.
«А все ж таки Витька у меня молодец», — подумал Лаврентий.
Взглянул на лошадь, все еще тяжело дышавшую от стремительного бега, сказал уже вслух:
— Ач, бисов сын, как запалил худобину! С какой потугой дышит, сердешная, — посмотрел в ту сторону, куда умчался Виктор, поскреб за ухом. — Нет, не поеду я до красных! — решительно махнул он рукой. — Хай хоть что — не поеду! Чтобы три шкуры с меня содрали. — Сел на лошадь и, прижимаясь к луке, потрусил рысцой по балке, поднялся на бугор.
С левого фланга ветер принес далекие голоса, крики всадников. В полуверсте бежали крыжановцы, преследуемые красной кавалерией.
«Когда б не сцапали», — подумал про себя Лаврентий и во весь опор погнал лошадь в станицу.
По дороге к ветряку галопом приближались мятежники. Позади всех во весь дух несся Гусочка с оборванной полой черкески.
Наперерез им лавиной летела кавалерия красных. Правофланговая группа мятежников поспешно начала отступать к Кубани. Гусочка устремился в улицу, направился к мосту, по которому с гулом уже проносились верховые крыжановцы и мятежники, мчались по дамбе в лес, где также шел бой с чоновскими отрядами. На берегу реки, в развалинах хаты, Федот Молчун с сыном и двумя белоказаками пристроился со станковым пулеметом. Бородуля и Лаврентий Левицкий, нахлестывая коней, перемахнули мост, скрылись в лесу.
Кавалерия красных ринулась за ними, но из развалины неожиданно застрочил пулемет. Под бойцами упало несколько лошадей. Задние рванулись в проулок.
Молчун с казаками кинулся в лес.
Бородуля подложил под мост пироксилиновые шашки. Раздался взрыв. Центральная часть моста взметнулась в воздух, тяжело обрушилась в воду.
Белоказаки стремительно начали отходить к монастырю. Юдин и Корягин с чоновцами преследовали их по пятам.
Среди беженцев началась паника. Подводы с пожитками и верховые белоказаки забили большую часть дороги из Краснодольской в монастырь. Треск винтовочных залпов, пулеметный клекот, орудийные выстрелы, далекие крики «ура» и громкая брань — все смешалось в бесформенный шум.
— Кто там задерживает? — кричало несколько охрипших голосов. — Паняй[299] скорее!
— У попа колесо поломалось! — басил чей-то раздраженный голос.
— Да спихните его с дороги!
— На обочину, на обочину его!
К линейке подбежали мужчины, вместе с конем оттащили в сторону. Обоз снова тронулся. Попадья подняла руки, заголосила:
— Караул!
С Белугиными поравнялся Бородуля.
— Что вы здесь торчите, отец Валерьян? — придержав коня, спросил он с удивлением.
— Да вот, — указал поп на дрожки, — чертово колесо.
— Сейчас пересядете на мою подводу, — сказал Бородуля и крикнул жене: — Скорее, Киля!
Акилина Даниловна подъехала к линейке попа, натянула вожжи.
Поповна и попадья прыгнули на дрожки, поп уселся рядом с Акилиной Даниловной, и лошади тронулись.
Монастырский двор был уже забит подводами, верховыми и пешими мятежниками, белогвардейцами из дивизии генерала Крыжановского. Монахини попрятались в подвалы, кельи. Игуменья, зная об отступлении армии Хвостикова, выехала из монастыря.
В ворота с трудом протискались дрожки, на которых сидели Акилина Даниловна и семья Валерьяна. Попадью сразу же приютила у себя мать Иоанна. А поп, раздобыв две лошади, помог дочери взобраться в седло, сел верхом и сам, поехал за отступающими мятежниками.
Из закубанского леса на Краснодольскую тянуло пороховой гарью, дымом. Кубань, вошедшая в берега (она обычно в летнее время спадает), словно расплавленное олово, блестела на солнце, зыбилась. На высоком берегу, у развалины хаты и взорванного моста, скопилась красная кавалерия.
Демус подъехал к обрыву и посмотрел на дорогу, лежавшую в лесу, по ту сторону реки.
— Да… — протянул комбриг, вытер пыль с лица и, помолчав, крикнул: — Левицкого ко мне!
Вскоре Виктор был перед своим командиром.
— Здесь брод где-нибудь есть поблизости? — придерживая карабаха, спросил у него Демус.
— Вон, за Комирней вылазкой[300], — мель, — указал Виктор. — На лошадях вброд можно переехать.
— Будешь проводником, — распорядился комбриг.
Из гущи всадников на Кристалле выехал Вьюн. Лицо у него в пыли, матовое; блестели одни лишь черные, как терн, глаза да белые зубы.
— Разрешите и мне, товарищ командир! — попросил он. — Мы с ним вместе!
— Давай, давай, — сказал Демус.
