— Уж не Глеб ли Поликарпович? Беги, Зоенька!
— Что у тебя за характер, Вера, — постыдила ее Пышная. — Всегда как на иголках!
— Иди, милая, иди быстрее.
Стук повторился. Пышная скрылась за дверью и через минуту возвратилась с женщиной, одетой в черное.
— Скажите, — остановив взгляд на хозяйке, спросила незнакомка твердым голосом, — могу я видеть Веру Романовну Лихачеву?
— Да, я Лихачева, — промолвила та, бледнея.
— Вот и прекрасно, — с живостью продолжала вошедшая, ставя на пол свой маленький саквояж и зонтик. — Будем знакомы: я та, о которой вам рассказывал Ипполит Иванович.
Лихачева почувствовала облегчение.
— Ах! — вскрикнула она, переводя дыхание. — Вы игуменья? Успенского монастыря?
— Да.
— Боже мой! — засуетилась Лихачева. — Давайте ваш саквояжик. Зоенька, помоги Вере Аркадьевне.
— А я вашего папу в десятом году видела, — сказала игуменья и заглянула в зеркало. — Он как-то приезжал к нам в усадьбу.
— Я припоминаю, — сказала Лихачева. — Это было после того, как он вышел из тюрьмы.
— А за что его судили? — полюбопытствовала игуменья.
— Он был толстовец, — неохотно ответила Лихачева. — Выступал против официальной церкви… Об этом узнали в Синоде. Выехал суд из сорока священников, и осудили его в одиночную камеру-мешок на пять лет.
— А теперь где он?
— В четырнадцатом году умер в Германии.
— И там похоронен?
— Нет. Тело его мы перевезли на хутор и погребли в склепе у заалтарной стены не достроенной им церкви.
Игуменья остановила взгляд на Лихачевой.
— Как же это получилось?
— Да… покаялся он. И в доказательство этого занялся строительством церкви, но умер.
— Вот оно что! — воскликнула игуменья и тут же озабоченно спросила: — А как вы теперь живете?
— Ох, Вера Аркадьевна! — сокрушалась Лихачева. — Какая у нас сейчас жизнь? Признаться вам: я увидела вас и так напугалась…
— Почему? — удивилась игуменья.
— Как вам объяснить, — сказала Лихачева упавшим голосом. — Такой у меня характер. Мы сейчас всего боимся.
— Знаете, Вера Аркадьевна, — вмешалась в разговор Пышная. — Она при малейшем шорохе бледнеет.
— О! Это вы зря, — заметила игуменья. — Страх — наш враг. Пугливых людей легко можно распознать.
— А я не могу, — сетовала Лихачева. — Своей тени боюсь.
Игуменья откинулась на спинку кресла, стоявшего на ковровой дорожке, хотела что-то сказать, но Пышная, сделав жест рукой, предупредила ее о том, что к ним должен приехать один человек из штаба IX Красной армии, и попросила быть с ним осторожной.
— Верно, — обеспокоенно добавила Лихачева. — Хорошо, что ты напомнила, Зоенька.
— А что он за человек? — поинтересовалась игуменья.
— Работник штаба армии, начальник снабжения, — пояснила Лихачева. — Знакомый Ипполита Ивановича.
— Знакомый? — обрадовалась игуменья. — Вот как! Понимаю, понимаю.
— Нет, нет, — возразила Лихачева, задыхаясь от волнения. — Вы не подумайте, Вера Аркадьевна, что этому человеку известно о нашей работе. Боже упаси!
— Откуда же его знает Ипполит Иванович? — положив руки на подлокотники, спросила игуменья.
— Я, право, об этом у него не узнавала, — сказала Лихачева.
Игуменья задумалась, перебирая пальцами.
— Так, так, — наконец проговорила она. — Это хорошо. Такой человек нам нужен. А Ипполит Иванович какого о нем мнения? — входила в подробности игуменья.
— Он прекрасно о нем отзывается, — ответила Лихачева.
— Тогда здесь большое дело, решительно заявила игуменья и, помолчав, спросила: — Когда же он приедет?
— Обещал к десяти быть.
С улицы донесся гул автомашины. Лихачева прислушалась. Сердце замерло. На лице выступили бледные пятна.
На веранде загромыхали тяжелые шаги. Пышная поторопилась навстречу. Игуменья пересела на диван. Лихачева машинально переставила подсвечник на тумбочку.
Вошел Шадур, а за ним и Пышная. Он выпрямился, поцеловал руку Лихачевой и, сделав шаг к гостье, отрекомендовался.
Открылась дверь, и на пороге появился Губарь. Увидев гостью, он снял шляпу и, улыбаясь, воскликнул:
— Вера Аркадьевна! Рад вас видеть. Здравствуйте!
Игуменья пожала ему руку, почтительно наклонила голову. Губарь обменялся приветствием и с Шадуром, от которого пахло водкою, но это никого ничуть не смущало, так как Шадур в обществе Лихачевой еще не появлялся в трезвом состоянии. Полились речи, шутки. Дом ожил. В центре внимания был Шадур, на него устремлялись все взоры, дамы окружили его всяческими заботами, прислушивались к его голосу, и он принимал это как должное, гордился собой. Игуменья всматривалась в него, взвешивала каждое его слово, движение. Губарь тоже внимательно следил за разговором.
— Зоенька, — попросила Лихачева, — будь добра, приготовь завтрак. Здесь, в зале.
Пышная удалилась на кухню и, вернувшись назад в руках с подносом, нагруженным разными кушаньями, начала накрывать стол.
— Глеб Поликарпович, — осторожно начала Лихачева, — нас интересует…
— Я к вашим услугам! — подхватил Шадур и остановился у открытого окна.
— Я как-то уже спрашивала, — продолжала Лихачева срывающимся голосом, — но вы тогда отшутились. Все же, кто ваши родители?
