В кабинете, заставленном книжными шкафами, Соловьев нашел Балышеева, пожал ему руку и тут же, извинившись за слишком раннее вторжение в дом, спросил:
— Что вы читаете?
— «Стратегию в трудах военных классиков»[307], — ответил Балышеев. — Один вопрос хочу выяснить.
— А вам известно, Назар Борисович, — начал Соловьев, — что Шадур вчера получил распоряжение из Кубревкома об увеличении пайка хлеба на каждого красноармейца?
— Да, известно, — захлопнув книгу и поставив ее на полку в шкаф, сказал Балышеев.
— Меня страшно удивляет, — выражая свое недовольство, продолжал Соловьев. — Он слишком много болтает в штабе об этом распоряжении. Да и вообще странный он человек. В нем есть что-то от Ваньки Каина.
— Ничего не поделаешь, голубчик, — развел руками Балышеев. — Прислан из Реввоенсовета.
— Я просто не понимаю, — досадовал Соловьев. — Зачем нужно такое дерьмо в армии?
В дверях показалась Аннушка, позвала отца к столу.
— Пойдем лучше завтракать, — пригласил Балышеев комиссара.
— Нет, благодарю, Назар Борисович, — заспешил Соловьев. — Я только от стола. На минуту заглянул к вам.
Балышеев взял его руку.
— От хлеба-соли не отказываются, — сказал он мягким голосом.
И они вышли из кабинета.
Люба усадила Соловьева у накрытого стола, заняла место рядом с ним. Остальные также расселись на стульях, принялись за еду.
— Соня, — обратился Соловьев к девушке. — Вы из какой станицы?
— Из Краснодольской.
— А я вчера оттуда. Много дел натворили там бандиты Крыжановского.
— Бунт был? — испугалась Соня.
— Небольшой.
Аминет машинально положила ложку на стол.
— А коммуна? — спросила она.
— Там все благополучно.
— А вы знаете, Геннадий Иннокентьевич, — изменила хозяйка тему беседы. — У Сони прекрасный, редкий по красоте голос. Ах, как она поет!
— Нет, я этого не знаю, Екатерина Несторовна, — ответил Соловьев.
— Скажи, Назар, правду же я говорю? — обратилась Екатерина Несторовна к мужу.
— Да, — подтвердил Балышеев, — у нее голос исключительный.
— Спой что-нибудь, милая, — не желая вести разговор о войне, попросила Екатерина Несторовна девушку. — А ты, Аннушка, сыграй. Пусть Геннадий Иннокентьевич послушает.
— Что вы, Екатерина Несторовна! — застеснялась Соня. — Как-то вдруг, некстати.
— Ничего, — настаивала хозяйка на своем. — Ну-ну, быстренько!
Аннушка нехотя повиновалась матери и, открыв крышку рояля, села на стульчик, тонкие длинные ее пальцы легко скользнули по клавишам.
Соня подошла к открытому окну, в волнении теребя поясок на темно-зеленом платье, облегавшем стройную, словно выточенную, ее талию.
— Какую? — бросила Аннушка на нее стремительный взгляд.
— «Ой, да ты подуй, подуй», — шепнула Соня ей на ухо.
Соловьев, не выходя из-за стола, откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу. Аминет и Люба, обняв друг друга, застыли у горки с цветами.
Звуки музыки наконец заглушили шум улицы, врывавшийся в открытое окно. Соня по своей привычке выпрямилась и, вздохнув полной грудью, запела:
— Да, у вас весело, — протянул Соловьев после того, как умолкла Соня. — Я теперь почаще буду наведываться.
— А нам того и надо, — Балышеев подмигнул девушкам. — Может быть, и свадьбу сыграем.
Аннушка метнула на него недовольный взгляд:
— Папа, ты вечно со своими шутками!
— А что здесь особенного? — пожимая плечами, улыбнулся отец. — Дело житейское. Я говорю то, что в самом деле может случиться.
— С твоей точки зрения, конечно, — с сердцем сказала Аннушка и снова начала есть.
С улицы донесся протяжный сигнал «фордика».
— Это за нами, Геннадий Иннокентьевич, — поспешно произнес Балышеев и обратился к дочери: — Пойди, Любонька, скажи шоферу, что мы сейчас.
К перрону главного вокзала, пыхтя и стуча колесами, подошел поезд. Из широко открытых дверей товарных вагонов стали выпрыгивать красноармейцы. Многие из них бежали за водой. Юркие ребятишки шныряли у них под ногами, предлагая папиросы, воду со льдом, табак, курительную бумагу, яблоки…
— Слышь, пацан, — Петька Зуев остановил малыша, — а ну-ка, неси сюда папиросы.
— Вот у меня хорошие, первосортные!
— Возьми мои, дяденька, у него с прелым табаком!
Ребятишки окружили Петьку плотным кольцом. К ним подбежал Демка Вьюн. Вместе с ординарцем купил папирос, пустился с ним к паровозу, мелькая в сутолоке.
— Товарищ Зуев! — раздался чей-то голос. — К комбригу!
Петька оглянулся. Гремя пустыми котелками, фляжками, красноармейцы толпились у крана за кипятком. Из вагонов слышалось конское ржание, топот, фырканье. Бойцы тащили в ведрах воду, поили лошадей. Раздавались свистки сцепщиков. Красноармейцы в полинялых разноцветных черкесках из передних двух вагонов выводили по сходням на перрон лошадей, собирались у железной изгороди. Жебрак стоял в стороне и наблюдал за выгрузкой. Среди казаков был и Виктор Левицкий. Из-под черной кубанки, сбитой набекрень, вился черный чуб.
Виктор свел Ратника вниз, привязал к изгороди.
