«Ну погоди, негодница, я проучу тебя за непослушание! — обозленно произнес он мысленно. — Шутка ли, сам генерал Филимонов пожаловал на обед, а она не удостоила чести… спряталась, паршивка!..» Но тут генерал поднял стопку, и мысли войскового старшины прервались.
— Господа! — наконец заговорил Филимонов. — Разрешите мне провозгласить тост за наше возвращение на просторы родных кубанских полей и за успешное начало освободительного похода доблестной русской армии против большевистских полчищ, заполонивших многострадальную кубанскую землю.
Раздались громкие аплодисменты, крики: «Да здравствует наш кубанский край! Да здравствует наш командующий, храбрейший из храбрейших кубанцев — генерал Улагай!» Филимонов поставил стопку на стол, выждал тишину и продолжал:
— Я должен вам сказать, господа казаки, что мы пришли на Кубань не с пустыми руками: у нас теперь есть первоклассное вооружение, надежный офицерский состав, есть людские силы, хотя их еще недостаточно… Тут мы возлагаем большие надежды на кубанское казачество. Наши офицерские части за счет мобилизованных контингентов на Кубани должны будут развернуться в крупные соединения. — Он сделал небольшую паузу, потом прибавил: — Четвертого августа мы, то есть атаманы Кубани, Дона, Терека и Астрахани, заключили соглашение с Врангелем на предмет того, что в случае успеха нашей операции на Кубани все эти области станут независимыми в своей внутренней жизни автономными казачьими областями.
— Ура! Ура! Ура! — дружно грянули приглашенные, потрясая бокалами, стопками.
Филимонов высоко поднял свой хрустальный сосудец с искрометным вином, осушил его до дна и сел. Его примеру последовали остальные.
Из дома вышел празднично одетый старый Копоть: на нем была новенькая черкеска табачного цвета, на груди сияли начищенные кресты и медали. Сын с опаской покосился на него. Филимонов обратил внимание на старика, поинтересовался, кто это.
— Мой батько, — ответил Копоть.
— Геройский старик! — воскликнул Филимонов. — Просите его к столу.
Старый Копоть, польщенный вниманием генерала, прежде чем сесть за стол, поклонился Филимонову в пояс, сказал:
— Покорнейше благодарствую, ваше превосходительство. Сын считает, что я уже выживаю из ума, сторонится меня на людях, но я еще тово… могу и показать энтим, что моих лошадок увели, где раки зимуют.
— И такое скажете, папаша! — с нескрываемой досадой бросил ему Копоть.
Филимонов протянул старику рюмку с водкой:
— Выпьем за старую гвардию, добрый казак!
Старый Копоть опрокинул рюмку над беззубым ртом и даже не поморщился. Еще раз отвесил генералу земной поклон и сел рядом с сыном. Вскоре о нем забыли. Старик чувствовал себя одиноким и лишним. Чтобы заглушить обиду, он выпил кряду, не закусывая, две рюмки наливки, затем стакан вина и, осмелев, обратился к Филимонову:
— А скажите, ваше превосходительство, не получится опять конфузия[348]?
— То есть? — непонимающе посмотрел на него Филимонов.
Копоть подумал: «Так и знал, что начнет молоть…» Незаметно толкнул отца в бок. Старик отмахнулся.
— Постой, не шпыняйся[349]! — сказал он и, наклонясь через стол, прохрипел: — Я кажу про то, как бы заново тикать[350] не довелось войску белому. Красные Корнилова разбили, Деникина потурили, а теперички с моря не так просто их взять!
— Возьмем! — убежденно заявил Филимонов. — За нашей спиной — Англия!.. И другие великие державы.
— Ну разве что так… — протянул старый Копоть и, вздохнув, покрутил головой: — Хотя задаром та Англия ничего нам не даст. В прошлом году в нашей станице братья Некрасовы, Иуда и Савелий, вкупе с Малышевым и Жигалкой собрали два эшелона хлеба и выменяли в Англии на тот хлеб танки. А что толку? Танки те к большевикам попали. Тут у нас песню потом такую пели:
«Пошел, пошел молоть!» — раздраженно бормотал себе под нос Копоть и, видя, как недовольно скривился Филимонов, сказал отцу:
— Папаша, вы бы пошли позвали Марьяну. Где она там запропастилась?
«Гонит!» — промелькнула мысль в голове старика. Хотел было запротестовать, но, зная крутой нрав сына, решил покориться, ушел.
Марьяна сидела с матерью в спальне.
— Иди, внучка, — сказал ей дед. — Твой батько уже на взводе. Как бы лиха на свою голову не накликала. Сходи уж, представься.
Марьяна прошла в сад, шагах в десяти от первого стола со страхом остановилась, краснея и чуть не плача от смущения.
— Сюда, сюда, дочечка! — закричал Копоть пьяным голосом, представил ее гостям и сказал с бахвальством: — Вот какая у меня дочь! Красавица из красавиц в станице! В гимназии училась. Грамотная!..
Из-за яблони, спотыкаясь на высоких тонких ногах, вышел Василий Бородуля в белой расхристанной черкеске с серебряными погонами и костяными газырями и вдруг остановился перед Марьяной. Играя кинжалом — то вынимая до половины, то засовывая его в ножны, он окинул девушку мутным, осоловелым взглядом и, расставив ноги, чтобы не упасть, промычал:
— Хорошая падчерица у крестного, а я не знал!
