В адрес девушки посыпались комплименты. Но тут рядом с Бородулей появился Вокэр. Он тоже был сильно пьян. Взял Марьяну за руку, заглянул в лицо. Марьяна не противилась. Не мигая, она смотрела на него с презрением. Копоть положил ладонь на плечо эмиссара и снова, возвысив голос, спросил:
— Ну скажи, господин… Красивая у меня дочечка?
— Разрешите поцеловать ее руку? — обратился к нему Вокэр.
— Это пожалуйста! — сказал Копоть заплетающимся языком. — Можно, господин капитан первого ранга.
Вокэр наклонил голову, намереваясь поцеловать руку Марьяны, но девушка резко отдернула ее.
— Не надо! — сказала она сурово.
Копоть обжег ее глазами и тоже посуровел. Вокэр весело захохотал.
— Девушка смущается, — пролепетал он, откидывая назад голову. — Ничего, ничего. Мы будем хорошими друзьями. — Он снова завладел рукой Марьяны и указал в сторону стола. — Не обижайте меня. Выпейте вместе с нами немного вина.
— У меня болит голова, я не могу пить, — сказала Марьяна, еле сдерживая слезы.
— Марш за стол, слышишь? — прикрикнул на нее отчим.
Марьяна покраснела, растерянно посмотрела на подвыпившую компанию. Вокэр уже бесцеремонно обнял ее за талию и потянул к столу, бормоча что-то на своем языке.
Василий Бородуля хотел уже пойти в защиту Марьяны, но тут неожиданно над садом, рассекая воздух, с визгом пролетел снаряд и разорвался где-то неподалеку
В саду поднялась паника.
— Спокойно, господа, спокойно! — призывая к порядку, сказал Филимонов. — Это, видимо, шальной.
Разорвался второй снаряд. Третий и четвертый — на берегу моря.
— Это из Изюмного по пристани бьют! — определил Копоть, намереваясь, как и многие, улизнуть из сада.
Филимонов надел шапку, нахмурился.
— Простите, господа, я должен возвратиться в порт, — сказал он и зашагал по аллее.
Следуя за Филимоновым, прибывшие из Крыма поспешно направились к морю, и сад опустел.
Вокэр попрощался с Марьяной, сказал:
— Не хочется расставаться с вами. Очень не хочется.
Марьяна вырвалась из его рук, пустилась к дому. Прислушиваясь к вою и разрывам снарядов, летевших от красных, она с радостью про себя повторяла:
«Еще, еще поддайте им!»
Пересекая двор, поп пьяно уставился на Копотя, спросил:
— Что же это получается, Никита Гаврилович? Стреляют!..
Тот беспомощно развел руками, ответил:
— Ничего не поделаешь, отец Ириней. Война!
Вбежав в дом, Марьяна бросилась к матери.
— Слышишь, мамочка? — проговорила она с волнением. — Наши бьют из пушек!
Нина Арсеньевна, невысокая, щуплая, но довольно еще красивая женщина лет сорока двух, боязливо оглянулась назад.
— Тише, тише, доченька. Не дай бог, батько услышит!
Марьяна прижалась к матери, прошептала:
— Не бойся, мамочка! Вот увидишь, крымские «дачники» недолго будут здесь.
Нина Арсеньевна опять покосилась на дверь, сказала со вздохом:
— Чует мое сердце беду.
С крыльца донесся топот ног и какая-то возня.
— Уйди отсюда, — сказала Нина Арсеньевна дочери и легонько втолкнула ее в спальню. — Закройся там.
Марьяна нырнула в дверь и, щелкнув замком, притихла. Что-то загромыхало в передней. В комнату ввалился Копоть, лютый, с налившимися кровью глазами. Два казака с трудом удерживали его.
— Пустите! — вырываясь, кричал Копоть. — Я голову сорву с этой паскуды, чтоб знала, как батька не слушать!
Из кухни, позвякивая крестами и медалями, пришел старый Копоть.
— Чего ты тут расшумелся? — взглянув на сына злобными глазами, спросил он глухим голосом.
— Где Марьяна? — топнув ногой, заорал Копоть. — Батько в плавнях гниет, а она со Шмелем, заклятым моим врагом, милуется
— Угомонись, скаженный! — сказал старый Копоть. — Может, все это брехня!
— Люди не станут зря болтать! — горячился Копоть. — Говорил я ей, предупреждал. Не послушалась. Прошлой ночью этот ее Юнька разлюбезный вместе с чоновцами за мной гонялся. Пустите!
Он вырвался из рук казаков, оттолкнул отца и двинулся на жену, прикрывавшую собой дверь в спальню.
— Не смей, очи выцарапаю! — закричала Нина Арсеньевна. — Геть, душегубец!
Сбив ее с ног, Копоть высадил плечом дверь, очутился лицом к лицу с падчерицей.
— Ну, где твой Юнька? — гаркнул он. — Рассказывай, как ты красным продалась?
Марьяна стояла перед ним, не шевелясь, молчала с огоньками ненависти в глазах. Копоть наотмашь ударил ее по щеке. Она покачнулась, но не упала, не закричала от боли, не заплакала.
Нина Арсеньевна подползла к мужу, обхватила его колени.
— Никита, не надо! — вырвалось у нее отчаяние с рыданием, с мольбой. — Не надо!
Старый Копоть повис на руке сына.
— Не тронь Марьяну, говорю тебе, не тронь!
Казаки выволокли распалившегося Копотя из спальни. Тяжело дыша, он с минуту стоял посреди комнаты, затем надел свалившуюся шапку, сунул наган в карман и направился к выходу.
— Попляшут сейчас у меня Шмели!
Нина Арсеньевна бросилась за ним, догнала на крыльце.
— Никита, опомнись! Они не виноваты! Вернись!
Но Копоть не остановился, сбежал вниз и, спотыкаясь, пьяно запетлял на улицу. Казаки последовали за ним.
