— Значит, выходит так, — продолжал Копоть с некоторой возбужденностью в голосе. — Если мы победим — «они» прежде всего засядут на главных постах у нашей власти, ежели победят большевики, то и тут «они» — первые! Непонятно, Александр Петрович. Ей-богу, непонятно! А мы кричим: «Спасай Россию!..» От кого спасать? Вот вам святой крест, Александр Петрович, не разумею!
Наступила ночь. По улицам сновали конники: связные, ординарцы, патрули. Одни мчались в порт, другие из порта — в штаб-квартиру командующего. Местные жители все еще отсиживались в хатах, не решались показываться на улицу.
Где-то вдали изредка ухали пушки, порой ветер доносил отрывистые хлопки винтовочных выстрелов и дробный стук пулеметов.
В доме Копотя уже спали. За окном зашевелились листья на деревьях. Марьяна поднялась с постели, прильнула лицом к прохладному стеклу. При лунном свете она увидела скамью, ту самую, на которой вчера сидела с Юнькой. И слезы снова подступили к глазам.
В спальню осторожно, на цыпочках, вошла Нина Арсеньевна.
— Доченька, — тихо окликнула она. — Ты не спишь?
Марьяна прижалась к кровати, прошептала:
— Нет, мамочка.
— Тебя чужеземец спрашивает. Тот, что на обеде был.
— Что ему надо? — спросила Марьяна. — Какие могут быть у меня с ним разговоры?
— Нельзя так, доченька, — сказала Нина Арсеньевна. — Пусть войдет.
— Противный, видеть его не хочу! — бросила Марьяна.
Мать стояла в растерянности.
— Ну что ему сказать?
— Ладно! — Марьяна махнула рукой. — Зовите эту заморскую цаплю!
Она быстро накинула на себя платье, зажгла свет. Нина Арсеньевна вышла.
На пороге появился Вокэр. Прилизанные его волосы тускло поблескивали. На гладко выбритом лице расплылась та же приторная улыбка.
— Добрый вечер, мисс! — сказал он, низко наклоняя голову. — Разрешите войти?
— Заходите, раз уж пришли, — холодно ответила Марьяна.
Вокэр переступил порог, остановился у двери.
— Я хотел вас пригласить на прогулку, — объяснил он цель своего прихода. — Ночь такая светлая, хорошая, только что взошла луна.
— Сейчас не время для прогулок, — ответила Марьяна. — Чего доброго, можно нарваться на какую-нибудь засаду — кругом ведь большевики.
Губы Вокэра нервно дернулись.
— Я не боюсь большевиков!
«Врешь, боишься! — внутренне усмехнулась Марьяна. — Что-то твои глаза заметались!»
Вокэр покосился на кресло, надеясь, что девушка пригласит его сесть. Но Марьяна вдруг шагнула к окну и, полуобернувшись к гостю, раздраженно спросила:
— Зачем подняли меня с постели?
Вокэр замигал глазами от неожиданного поворота дела, попятился к двери.
— Тогда извините, — проговорил он, надел фуражку и, взяв под козырек, вышел.
Улагай курил папиросу за папиросой. Перед ним лежала карта, на которую из-под зеленого абажура падал свет настольной лампы. За открытым окном, в лунной полутьме ночи, шагал часовой, где-то близко пофыркивали кони.
Судя по донесениям, красные не оказывали особого сопротивления продвигавшимся вперед десантным частям. Казалось бы, отрадные вести — фактор внезапности сыграл свою положительную роль, но искушенный в боевых делах Улагай боялся строить какие-нибудь иллюзии насчет дальнейшего хода событий. Первый успех мог быть обманчивым.
«Кто знает, — рассуждал он, — не заманивают ли большевики экспедицию в ловушку? Пропустят подальше в глубь области, отрежут от тылов и уничтожат весь десант. Хорошо, если оправдаются расчеты на помощь кубанского казачества и на восстание… А если этого не случится?» Командующий задумчиво глядел на карту, пытался настроить себя на оптимистический лад, но чувство беспокойства, неуверенности не покидало его. Настороженно и нетерпеливо ждал он новых вестей с передовых позиций, но их не было. Вспомнив про жену, он взглянул на настенные часы — стрелки показывали без пяти минут час. Улагай вышел из штабной комнаты. В коридоре, около двери, стоял часовой с винтовкой. Вытянувшись, он стукнул каблуками и, отдав честь командующему, чеканно опустил руку. Улагай запер дверь на ключ и зашагал по коридору.
Жена еще не спала, но уже лежала на кровати под легким верблюжьим одеялом, на котором сиял белизной ситцевый пододеяльник. На тумбочке тускло горела лампа.
Улагай тихо вошел в спальню. Жена выпростала руку из-под одеяла, выкрутила фитиль, и комната осветилась ярким светом.
— Что же ты не спишь? — обратился к ней Улагай.
— Тебя дожидаюсь, — отозвалась жена и, чтобы дать место мужу, подвинулась к стене, на которой висел большой персидский ковер.
Раздевшись Улагай лег на спину рядом с женой. Заложив руки под голову, он устремил глаза в потолок, сказал:
— Вот так, Зулимхан Махмудовна! Мы снова на родной Кубани.
— Ах, дорогой! Это похоже на сон, на сказку! — вздохнула супруга.
Наступило молчание. Через минуту раздался легкий храп. Зулимхан Махмудовна еще долго смотрела на осунувшееся лицо мужа, потом погасила свет.
В восемь часов утра Улагай был уже в штабе и только хотел заняться делами, как на пороге появился Василий Бородуля. Вскинув руку к папахе, он по-молодецки воскликнул:
— Ваше превосходительство! Войсковой старшина Копоть просит принять его.
Улагай поднял голову:
