Гусочка со своей дамой во время антракта тоже прогуливался по центральной аллее. Сегодня он был внимательным кавалером: то и дело доставал из кармана своих красных галифе грецкие орехи, угощал ими знакомую и сам щелкал, хотя зубы у него были не для орехов, но на сей раз его выручали коренные, пока еще державшиеся крепко. Бравый вид придавали ему шашка в золоте и серебре, но без темляка[434], который не носили по уставу в казачьих войсках офицеры низшего чина, кривой кавказский кинжал, сиявший насечкой и резьбой, и бульдог в кожаной кобуре, висевшие на казачьем поясе, украшенном серебряным, дорого инкрустированным набором[435]. Только вот погоны были бедноваты — всего-навсего унтер-офицерские, но это не столь важно. Главное то, что он «кульер» генерала Хвостикова.
Гусочка в веселом, шутливом разговоре, конечно же, представил себя даме холостым человеком, сказав, что жены у него давным-давно черт ма и что одиночество надоело ему хуже горькой редьки. И он, между прочим, тут же заявил, что мог бы сейчас жениться, коли б попалась подходящая женочка.
— Что поделаешь! — Развел он руками и добавил серьезно: — Не можу подобрать себе подругу.
— Ох, и мастак же вы арапа заправлять, Иван Герасимович! — рассмеялась Марфа Емельяновна. — Кто же вам тогда обеды варит или, скажем, стирает белье?
— Сам! — воскликнул Гусочка. — Ето для меня пустяковое дело! Я сам пасусь, сам себя и заворачиваю. Можу и борщ и что завгодно[436] сварить. — Он разгрыз орех, отдал зерно даме, прибавил с сожалением: — Оно, конечно, с жинкой было бы куда спокойнее. Сварил ето я недавно галушки и поставил в миску с водой, чтоб немного прохладились — я ем все холодное, привык так. Пока я то, а Дурноляп галушки выто… Выел все и чугунок вылизал — це б-то побанил[437].
Марфа Емельяновна громко захохотала. Гусочка прильнул к ней, хихикнул:
— Вот токо зничтожим большевиков, ослобоним Кубань — с маху женюсь! Непременно сватов к вам пришлю.
— Ой, не верю! — сказала Марфа Емельяновна. — Это вы сейчас обещаете, а потом забудете про меня, как про паньковы штаны[438]. Знаем вашего брата.
— А пошла бы за меня замуж? — перейдя на «ты», в упор спросил Гусочка.
Круглые щеки Марфы Емельяновны загорелись румянцем.
— Шутите, Иван Герасимович.
— Нет, я дурить тебя не буду, Марфуня. Душа у меня не такая.
— Если так, то пошла бы.
— Во! И договорились! — ухмыльнулся Гусочка. — Люблю таких!.. Токо обидно тебе будет. Чоловик твой подпоручиком был, а я всего-навсего унтер.
— То не беда, Иван Герасимович, — махнула рукой вдова. — Лучше живой унтер, чем мертвый подпоручик.
— Так, могет быть, и ночевать меня пустишь к себе? — снова хихикнул Гусочка. — Закрепить треба нашу уговорку.
Марфа Емельяновна игриво толкнула его в бок.
— Ишь, какой быстрый! — сказала она и, помолчав немного, подмигнула: — Если нравлюсь, то приходи. Я сплю на погребнице[439].
— А собаки у вас дюже зли? — на всякий случай спросил Гусочка.
— Нет, — протянула вдова, улыбаясь. — У сестры только один песик — Покат. И тот глухой, как камень. Ничего не слышит!..
Здесь же, на танцевальной площадке, играла музыка, кружились парочки. Вокэр, опьяненный вином и вниманием Марьяны, вальсировал с нею без устали, потом снова садился за свой столик, сорил деньгами, угощал офицеров коньяком, неизменно провозглашая один и тот же тост: «За милых женщин!».
Копоть, желая выразить свою благодарность Вокэру за внимание к Марьяне, распил с ним бутылку коньяка. И когда эмиссар снова пригласил Марьяну на танец, то уже едва держался на ногах. Девушка отвела его в сторону, сказала:
— Пойдемте домой, господин капитан. А то время уже позднее. Вам надо отдохнуть.
Вокэр пьяно облобызал ее руку, пробормотал:
— О да, мисс! Я люблю вас очень сильно!..
— Смотрите, не потеряйте свою сумочку, — предупредила Марьяна, указывая на планшетку.
— Нет, — промычал Вокэр. — Я не пьяный… Буду еще пить много виски, вино, коньяк…
Марьяна взяла его под руку и поволокла из сада. Вокэр еле удерживался на ногах, спотыкался по дороге, пел какие-то нерусские песни…
Нина Арсеньевна еще не спала. Увидев дочь с пьяным чужеземцем, подумала с беспокойством: «И зачем он тут нужен?»
Марьяна ввела его в дом, усадила за столик в маленькой комнате, смежной с ее спальней, встряхнула за плечи. Вокэр храпел… Из коридора долетел голос Копотя. Затем послышался предостерегающий шепот Нины Арсеньевны:
— Тише! У нас гость.
— Значит, скис? — кивнул Копоть. — Видно, хлипкая душа у англичан насчет водки.
Он помог уложить Вокэра на диван. В дверь заглянула Нина Арсеньевна.
— Может, ему рассолу дать?
— Потом, потом, — сказал Копоть. — Очумается[440], тогда можно и рассолу.
Когда отчим и мать ушли, Марьяна закрыла окно в спальне на внутренние ставни, дверь на замок, извлекла из планшетки карту, и к рассвету копия с нее была готова. Все нанесла Марьяна на бумагу: и наименование частей, и места их расположения, и численность личного состава каждой части, и намеченные направления ударов десантных войск.
