Меснянкин сделал вид, что не слушает его, отвернулся к окну. Но Гусочка не унимался.
— И ботинки на вас не инакше как аглические, — сказал он деловито.
Помещик не выдержал, раздраженно дернул плечом:
— Будет вам! Черт знает что такое!
Гусочка обиженно скривил губы, вытер пот с лысины и только раскрыл рот — в зал вошел Хвостиков, а за ним — Бородуля, Молчун, Матяш и другие офицеры. Ответив на приветствия присутствующих, Хвостиков остановился у стола, за которым сидели Тупалов и два писаря.
— У вас все готово? — обратился он к начальнику штаба.
— Да, можно начинать! — ответил тот.
Хвостиков поднял руку с висевшей на ней плетью и, выждав немного, сказал:
— Господа казаки и офицеры! Сейчас «дикая» сотня Джентемирова приступит к своим карательным функциям. Вам, господа старики, предоставляется право судить всех негодяев, которые в той или иной мере связаны с красными. Никакого снисхождения к врагам! Мы должны уничтожить всех большевиков, всех до единого!
Он сел в кресло, бросил Бородуле, стоявшему у двери:
— Давайте, господин есаул!
Бородуля открыл дверь, и Крым-Шамхаловы ввели трех женщин. Среди них была и Евдокия Денисовна Калита. Гусочка указал на нее пальцем:
— Ето настоящая большевичка, ваше превосходительство! Ее чоловик в ревкоме дневал и ночевал. А теперички бежал с красными.
— Где ваш муж? — спросил Хвостиков.
— Откуда ж я знаю? — заплакала Денисовна.
— Всыпать ей двадцать пять плетей! — приказал Хвостиков.
Братья Крым-Шамхаловы набросились на старуху. Молчун жестом руки остановил азиатов, взглянул на сваху и обратился к Хвостикову:
— Ваше превосходительство, Калита бесспорно большевик. Его надо изловить и покарать по заслугам. Но что касаемо этой женщины, то я прошу не применять к ней репрессии.
— А я не согласный! — возразил Гусочка. — У нее и дочки у красных.
Меснянкин поднял руку и, опираясь о подлокотник кресла, с трудом встал.
— Я считаю, — сказал он тихо, — что эту старуху нужно освободить. Мы должны карать действительных большевиков. А это пожилая женщина. Несправедливо подвергать таких людей наказанию.
Хвостиков гаркнул:
— Под плети!
Денисовна упала перед ним на колени и разразилась рыданиями:
— Миленький, голубчик! Пощади мою седую голову. Смилуйся!
— Под плети! — повторил Хвостиков.
Крым-Шамхаловы повалили старуху на пол, и плети их засвители в воздухе. Денисовна сначала голосила, просила пощады, затем впала в беспамятство, замолкла. Две ее товарки по несчастью прижались друг к другу, с ужасом смотрели на зверскую расправу… Старуху привели в чувство, поставили на ноги.
Хвостиков свирепо взглянул на нее.
— Ну! Где муж? Признавайся!
— Родненький, — плакала Денисовна, — он еще вчера вечером ушел, а куда — ничего не сказал.
— Вот что, бабка, — предупредил ее Хвостиков, — как только он явится домой — сейчас же доложишь нам. Поняла?
— Хорошо, хорошо, — пообещала Денисовна, вытирая слезы.
Гусочка подтолкнул ее к двери.
— А теперички иди и не оглядывайся!
Денисовна поклонилась и вышла из зала.
Заливаясь слезами и с трудом передвигая ноги, она брела домой по широкой безлюдной улице.
«Господи, заступник наш, — с отчаянием вырывалось из ее груди, — неужто не видишь ты, как мордует безвинных этот мизгирь остроголовый? Неужто не покараешь его, пристебайла[483] недоколыханного[484]?..» Добравшись до своего двора, она долго стояла под шелковицей в оцепенении, затем, собравшись с силами, переступила порог сенец. В великой хате упала на колени перед иконами и снова залилась слезами. Исхудавшее морщинистое лицо искажала острая физическая боль и душевная мука. Посиневшие губы шевелились, судорожно подергивались.
В щитке широкой печи послышался шорох, и тотчас кирпич ушел в стену. В образовавшейся дыре показалась черная борода и горящие зрачки Калиты.
— Били? — спросил он тихо.
Денисовна встала, заохала.
— Еще как били, — ответила она всхлипывая. — Всю спину и ноги плетюганами исполосовали. Вот, гляди.
Увидев кровавые следы плетей, Яков Тимофеевич почувствовал, как от щемящей боли сжалось сердце.
— Кто же это тебя так? — выдавил он с трудом.
— Гусочка и еще два каких-то азиата, — простонала Денисовна.
— Гады ползучие! — злобно проговорил Яков Трофимович и, помолчав, спросил: — Что ж ты про меня им сказала?
— Уж известно — все скрыла, — ответила Денисовна и, сев на скамейку, вздохнула: — Не глядела бы на белый свет! Настало время — хуже татарщины.
Джентемиров лихо гарцевал вблизи центральной виселицы на карем тонконогом кабардинце. У крыльца правления и у церковной ограды толпились казаки и казачки.
Началась расправа. Первой жертвой был назначен Кушнарь. Три дюжих хвостиковца поволокли его к виселице. Гусочка и Крым-Шамхаловы распоряжались повешением. Кушнарь отчаянно сопротивлялся, упираясь сильными ногами в землю. Наконец его подтащили к виселице, набросили петлю на шею. Отец Валерьян поднял крест, поднес к губам смертника, сказал:
— Целуй распятие!
Но Кушнарь вдруг рванулся вперед, плюнул попу в лицо.
