— В… ваше п… превосходительство, — побледнев от страха, пробормотал Конотоп. — Я… я ошибся… Простите! — И, указав на золотистые скирды соломы, дрожавшие на горизонте в душном мареве, он слезливо проскулил: — Мне показалось… б… будто к… конница красных то.
— Слезай с лошади! — закричал Хвостиков и обнажил шашку.
Конотоп спешился, упал на колени.
— Пощадите, в… ваше превосходительство!.. Помилуйте, пожалейте!.. Померещилось мне, ваше превосходительство!
— В другой раз не померещится! — сказал Хвостиков и, взмахнув шашкой, с силой опустил ее на голову Конотопа.
Расправившись с парнем, он приказал не убирать труп в течение трех суток, повернул коня и поскакал в станицу. За ним последовала кавалерия.
К зарубленному Конотопу прибежали мать и бабушка, заголосили, запричитали над трупом.
— Это вы, маманя, накликали беду на Данилку, — захлебываясь слезами, сказала Конотопиха. — Били вы безвинных людей на площади перед повешением, вот и покарал нас бог.
— Ой, горе нам, горе! — стонала старуха, билась головой о сухую землю и рвала седые растрепанные волосы.
Казни на площади продолжались до поздних сумерек. Ропот, стоявший среди пленных красноармейцев, никак не мог смириться с мыслью, что ему придется погибнуть на виселице от рук палачей.
«Нет, я не отдам свою жизнь так дешево, — думал он, приглядываясь к конвойным и выискивая глазами, у кого бы из них выхватить винтовку. — Хоть одного-двух уложу, и то умирать будет легче!» Он надеялся, что первые же выстрелы вызовут на площади и среди конвойных переполох. Пользуясь этим, можно будет скрыться в потемках.
Взгляд его остановился на пьяном казаке-конвойном, стоявшем у церковной ограды. Прислонив винтовку к груди, казак шарил обеими руками у себя в карманах. Ропот напрягся. Все его внимание было сосредоточено на винтовке. Он осторожно сделал небольшой шаг вперед. Остановился, чтобы окончательно обдумать каждое дальнейшее движение… И он, наверное, осуществил бы свое решение, если бы Джентемиров не объявил:
— На сегодня хватит! Остальных завтра утром повесим.
Пленных, доставленных к виселице, вернули в кладовую, заперли на замок. Справа находилась конюшня, слева — уборная, а прямо против входа в кладовую, пристроенную к южной стене здания станичного правления, шагах в десяти от нее, стоял деревянный забор, отделявший двор от фруктового сада. В два маленьких окна, обращенных к уборной, были вделаны толстые решетки. У двери взад и вперед вышагивал часовой. Ропот понял, что отсюда не удастся выбраться. Заключенных было двенадцать человек. Они сидели на каменном полу, молчали.
«Это моя последняя ночь», — с тоской подумал Ропот, глядя в окно на звездное небо.
В первом часу ночи, вскоре после очередной смены часовых, снаружи донесся какой-то шум. Кто-то глухо замычал, затем спустя немного времени тихо заскрежетал дверной засов. Затаив дыхание, пленные обернулись к двери. Она медленно раскрылась, и на пороге появился человек.
Под стеной дома Ропот увидел еще одного мужчину. Тот, что стоял у двери, оглянулся. Незнакомец вошел в кладовую.
— Выходите по одному и быстро к забору, — сказал он. — Там есть лаз. В саду подождете меня.
Вскоре пленные были на берегу Кубани.
— Спускайтесь с кручи, — распорядился проводник. — Внизу две лодки.
Перед тем как сесть в них, Ропот заглянул в лицо незнакомцу, своему спасителю, и растроганно сказал:
— Спасибо тебе, товарищ!.. Вот. Ты хоть имя свое назови.
— Когда-нибудь узнаешь, — сказал незнакомец.
Ропот крепко пожал ему руку. Лодки отчалили от берега и, подхваченные течением, быстро скрылись в ночной темноте. Перевертайло постоял немного на круче. Убедившись, что беглецы не обнаружены, он вернулся во двор правления, где его ожидал Аншамаха. Вместе они втащили труп часового в кладовую, закрыли дверь на засов. Аншамаха отправился в конюшню к больным лошадям, а Перевертайло, чтобы не попасться па глаза часовым, ушел через сад.
На востоке разгоралась утренняя заря. Поглядывая на нее, краснодольцы с тревогой думали о том, что принесет им новый день.
Наумыч подгреб солому, надерганную курами из скирды, и, хромая, направился в хату. Мироновна только что подоила коров и теперь хлопотала у печки. На дворе залаяла Жучка. Мироновна вздрогнула и, выронив из рук ухват, пробормотала побледневшими губами:
— Ой, боже! Это за нами!
Дверь широко отворилась, и в кухню вошел Гусочка с белогвардейцами.
— Здорово, большевики! — язвительно бросил он. — Ето почему ж гостей не встреваете?
Наумыч, сидя за столом, набивал люльку. Гусочка заложил руки за спину и щеголевато выставил ногу вперед.
— Ну, будете угощать чи там горилочкой, чи наливочкой медвяной? Це б то як и положено встревать[487] дорогих гостей?
— Можно и угостить, — ответил Наумыч и, не сдержавшись, выдохнул злобно: — Ежели тебе своего харчу не хватает.
Мироновна прижалась к печке, в страхе молчала.
— Собирайся, — приказал Гусочка старику.
— Це не по-христиански, Иван Герасимович! — заголосила Мироновна. — И мой Лавруха где-то ж с вами.
— Был, а теперички нету, — ответил Гусочка. — Он не инакше до красных переметнулся.
