После полудня двор гречанобалковской школы стал наводняться бойцами. Усевшись на землю перед наспех сбитым деревянным помостом, они ждали выступления самодеятельных артистов, поторапливали комсомольцев, суетившихся тут же на сценической площадке.
— Скоро ваш тиянтер будет?
— Давай хвокусников!
— И танцуристов!
— Шевелись, комсомолия!
Гомон не умолкал. В воздухе плавал табачный дым. Пахло махоркой и потом.
Но вот приготовления закончились. На сцену поднялась Аннушка Балышеева в легком белом платье, белых туфлях.
— Похлопаем, братцы! — крикнул кто-то из красноармейцев.
Над двором прокатилась шумная волна рукоплесканий. Бойцы не жалели ладоней, хлопали азартно, дружно, оглашая окрестности веселыми выкриками.
— Товарищи! — звонко обратилась Аннушка к зрителям. — Наши артисты такие же бойцы, как и вы, поэтому не судите их строго. Будут и плясуны, и певцы, и музыканты. Возможно, кто-нибудь из вас хочет выступить в этом самодеятельном концерте. Милости просим! — Она лукаво подмигнула: — Есть такие?
В ответ полетело:
— Найдутся!
— Починайте, а там видно будет!
— Тогда приступим! — сказала Аннушка. — Первым выступит Демка Вьюн. Вы знаете, товарищи, что польские паны сорвали в Минске мирные переговоры с Советской Россией. Пилсудский, подстрекаемый английскими и французскими буржуями, петушится. Вот вы сейчас и увидите этого польского петуха-забияку.
Из-за ширмы выбежал Демка в наряде, изображавшем желтогрудого петуха, с черными крыльями, в красных сапогах, на которых торчали длинные шпоры. Бойцы встретили его громким хохотом.
Выон захлопал крыльями, изогнул шею и хрипло закричал:
— Ку-ка-ре-ку-у-у!
Хохот усилился. Демка выпятил грудь, напыжился, воинственно вскинул крылья и, похаживая по сцене, вскричал:
Остановившись посреди сцены, он зашаркал ногами, звякнул шпорами:
Зрители покатились со смеху, горланили одобрительно:
— Оце так пан!
— Так его, Демка, так!
А Вьюн, ободренный такой реакцией, петушился еще больше:
Затопав ногами, он перекосил лицо и, пыша злостью, продолжал:
И вдруг оборвал крик, испуганно прислушался, затем заметался по сцене и трусливо опустил крылья. Голос его задрожал, наполнился страхом:
Озираясь по сторонам, волоча по полу крылья, петух-забияка бросился наутек. Хохот, крики, аплодисменты слились в сплошной восторженный гул.
— Демка, даешь еще!
— Будет то самое и Пилсудскому!
— Браво, Демка!
Вьюн широко, счастливо улыбаясь, снова показался на сцене, уже в своей обычной одежде, неловко раскланялся и, еще раз прокричав «ку-ка-ре-ку-у-у!», скрылся за ширмой.
Прошло не меньше минуты, пока наконец начал затихать шум. Аннушка объявила:
— А теперь перед вами выступит медицинская сестра санитарного поезда Софья Калита.
На сцену вышла Соня в гимнастерке, темно-синей юбке и туфлях. Тяжелые черные косы с алыми лентами лежали на ее груди. В правой руке — цветок ромашки. Увидев сотни бойцов, перед которыми ей предстояло петь, Соня ощутила на себе их взгляды, зарделась от смущения, опустила глаза. Охрименко с двухрядкой в руках наклонился к ней, шепнул ободряюще:
— Починаем!
Пальцы его побежали по серебряным пуговкам ладов, и Соня, услышав мотив, оживилась, подняла голову, запела:
На ее лице играла улыбка, в глазах поблескивали озорные огоньки, а голос лился свободно, по-соловьиному звонко. Соня не только пела. Она перевоплощалась в ту девушку, о которой говорилось в песне. Надув губы и недовольно вздохнув, начала второй куплет:
И какой же лукавой, шаловливой выглядела Соня, когда запела третий куплет:
