А тем временем в штабе армии заканчивалась разработка оперативного плана действий десанта. Высадка намечалась на Каракубанской гряде, в районе селения Чебурголь[532], примерно в двух верстах от Гривенской. Общая численность десантного отряда была определена в тысячу человек: восемьсот штыков и около двухсот сабель. Движение судов по реке приурочивалось главным образом к ночному времени. К месту высадки десант должен был прибыть двадцать восьмого августа на рассвете. В зависимости от обстановки командующему отрядом предоставлялось право вносить в план свои коррективы и изменения на месте боевых действий.
Разработанный Балышеевым и Соловьевым план не вызывал возражений ни у Левандовского, ни у Орджоникидзе, ни даже у Девильдо-Хрулевича, хотя последний дал понять, что лично он относится к идее десанта все еще крайне скептически.
— А я верю в десант, — заявил Ковтюх. — План хороший, як кажуть у нас, добрый! Мы с комиссаром Дмитрием Андреевичем и так и сяк его обмозгували.
— Верно, товарищ командующий! — поддержал его Фурманов. — И люди в отряд подобраны хорошие.
— А это самое главное! — подчеркнул Жебрак. — Перед отправлением нужно еще раз побеседовать с ними. Слабонервных, конечно, не стоит брать.
В пятнадцать часов тридцать минут на пристани у причалов выстроились бойцы десантного отряда. Командиры подразделений познакомили Ковтюха и Фурманова со списками личного состава, затем произвели перекличку. Речей Ковтюх решил не произносить.
— Побалакаем с людьми в пути, — сказал он Фурманову. — Там и задачу им объясним. А тут — он кивнул в сторону толпы, запрудившей набережную, — дюже богато чужих ушей и глаз. Як шо надо будет кого высадить, то це мы зробымо або в Елизаветинской[533], або в Марьянской.
Фурманов одобрил эти меры предосторожности. Отряд начал грузиться на суда. А в шестнадцать ноль-ноль флагман «Благодетель» без прощальных гудков отвалил от причала и двинулся вниз по реке, а за ним потянулся и весь небольшой караван пароходов и барж.
Перед Атарбековым сидел пожилой полковник, захваченный в плен под Приморско-Ахтарской. Допрос пока еще не начинался, так как Георгий Александрович все еще был занят просмотром дела белогвардейца, находившегося у него под следствием. Наконец он закрыл папку, отложил ее в сторону и поднял свои черные строгие глаза на офицера. Пленный нервно пощипывал клиновидную русую бородку, покручивал кончики усов и глядел себе под ноги.
Атарбеков закурил и, надсадно откашлявшись, наконец спросил:
— Ну что ж, господин полковник… Гейдеман, начнем?
Пленный пожал плечами, промолвил:
— Вам виднее, гражданин начальник. Только я бы на вашем месте давно покончил с табаком. У вас явно неблагополучно с легкими.
— И вы злоупотребляете папиросами, — ответил Атарбеков, отдышавшись. — Курите безбожно.
— Мне все равно, — сказал Гейдеман. — Песня моя спета. Я знаю, что буду расстрелян.
— Не предрешайте свою судьбу, — возразил Атарбеков. — Нам нужны военные специалисты.
Гейдеман вытер вспотевшую макушку, вокруг которой росли жидкие, мышиного цвета волосы, покачал головой:
— Служить большевикам я не сумею. Скажу больше: я ненавижу вас. Хотя для меня вполне очевидна безнадежность попыток нашего командования реставрировать в России былые порядки… Новое мне ненавистно, а к старому нет возврата. Не расстреляете меня — я при первой возможности пущу себе пулю в лоб.
Атарбеков лукаво улыбнулся.
— Я не верю в эти слова, — сказал он с четко выраженным кавказским акцентом. — Вы имели возможность покончить с собой, но не покончили, не застрелились. И почему тогда вы дали нам исчерпывающую информацию о положении дел в штабе Улагая и в его войсках?
— Я как-никак родился в России, вырос здесь и получил военное образование. Я не хочу, чтобы Россия была отдана в кабалу иностранному капиталу. А наш генералитет продает русскую землю направо и налево. Донецкий угольный бассейн — французам, кубанскую нефть — англичанам и американцам, Дальний Восток — японцам…
— Нам это уже известно, — протянул Атарбеков.
— Давая правдивые показания, — продолжал пленный, — я в какой-то степени приближаю час окончания жестокого кровопролития.
— Почему же вы ненавидите нас? — спросил Атарбеков. — Ведь мы задались целью построить новую, свободную, независимую от иностранцев Россию!
— Я слишком врос корнями в старое и вас ненавижу за то, что вы отняли у меня это старое, ту почву, на которой я вырос, — ответил допрашиваемый и, закурив, добавил: — Но я очень много передумал и решил рассказать вам еще об одном важном деле.
Атарбеков пристально взглянул на него.
— Каком?
— У вас здесь, в Екатеринодаре, действует по заданию штаба Улагая наша контрразведка во главе с Губарем.
— Я знаю об этом, — сказал Атарбеков. — Губарь Ипполит Иванович?
— Да, — подтвердил Гейдеман. — Сведения получали мы в штабе лично от него. Я знаю человека, с которым связан Губарь здесь, у вас в штабе.
— Кто же он, этот человек? — спросил Атарбеков.
Полковник молчал, точно собирался с мыслями.
