Неоглядный простор Азовского приморья, озаренный лучами заказа, будто вспыхнул розовым пламенем. Воронов въехал в подсолнухи, привстал на стременах и начал разглядывать в бинокль станицу Новониколаевскую, раскинувшуюся по обеим сторонам ерика. Отсюда, со склона изволока, были хорошо видны вражеские позиции и улицы станицы, заполненные множеством подвод, по-видимому мобилизованных у местных жителей.
«Эк сколько транспорта понадобилось! — подумал Воронов. — Как саранча плывет!..»
В это время позади раздался какой-то шум. Воронов оглянулся и увидел совсем близко на проселочной дороге длинный обоз, который тянулся к мосту через реку Понуру[529]. На каждой подводе, спустив ноги, сидели три-четыре пехотинца. Воронов сообразил: если бросится бежать, его немедленно возьмут на мушку. Комбриг принял другое решение. Он не дал обозникам опомниться, выехал на дорогу и, подскакав к головной подводе, спросил:
— Какая часть?
Солдат, сидевший на перекладине, рядом с кучером, ответил:
— 1-й Кубанский стрелковый полк, ваше благородие!
Воронова приняли за казачьего офицера, не обратив даже внимания на то, что у него отсутствовали погоны — среди улагаевцев это было не в диковину.
— Вот что, братцы, — приказал комбриг по-начальнически, — до особого распоряжения задержитесь у моста. Сейчас я уточню место дислокации вашего полка.
Белогвардейцы безоговорочно подчинились его распоряжению, и Воронов помчался к своим конникам, быстро скрылся за изволоком. И тут же из-за горы вылетела вся бригада. Не успели белогвардейцы понять, в чем дело, как вороновцы окружили обоз и захватили его почти без боя: вспыхнувшая перестрелка быстро прекратилась. Не мешкая, Воронов выделил конвойных и направил пленных в сторону хутора Гречаная Балка.
Короткая стрельба, однако, привлекла внимание улагаевцев, находившихся в Новониколаевской. Из станицы выскочила конница и понеслась к мосту. Вороновцы встретили ее на берегу Понуры, завязался горячий бой.
Сотня Левицкого, переправившись через Понуру вброд, внезапно вынырнула из глубокой балки и атаковала противника. Впереди несся Виктор Левицкий. Ни на шаг не отставал от него Демка Вьюн, над головой которого развевалось красное знамя. Чуть правее с гиканьем и оглушительным свистом скакали Охрименко и Лаврентий. У того и другого на груди поблескивали Георгиевские кресты и медали. И тут случилось непредвиденное. Когда между казаками сотни Левицкого и белогвардейскими конниками оставалось не более сорока — пятидесяти шагов, кто-то из улагаевцев закричал:
— Хлопцы, смотрите! Це ж Охрименко!
— Вин, ей-богу, вин! — подхватили другие.
— Ще й с Георгиями!
— Эге ж, я! — зычно отозвался Охрименко! — Тикайте, бисовы души!
И его шашка, описав молниеносный круг над головой, сверкнула в лучах закатного солнца зловещим багряным отблеском. В рядах противника началась паника. Улагаевцы бросали оружие, поднимали руки.
Было около восьми часов вечера. Девильдо-Хрулевич приехал в гостиницу «Европа». Поднявшись на второй этаж, прошел по узкому коридору, козырнул в ответ часовому, стоявшему тут же, и закрылся в своем номере.
Зазвонил телефон. Девильдо-Хрулевич взял трубку.
— Слушаю! — сказал он. Узнав по голосу Черного, недовольно насупился. — Как?.. Не согласовал с вами?.. Гм… смешно. Прошу не вмешиваться в мои дела. Я имею широкие полномочия… Что?.. Рекомендую вам подбирать более подходящие выражения.
Он злобно кинул трубку, распахнул окно. Сев у стола, вскинул ногу на ногу и, опустив локоть на стол, подпер рукой голову. Взгляд его остановился на пышном теле купальщицы, изображенной чуть ли не в натуральную величину на картине, висевшей в позолоченной раме на стене. Купальщица лукаво улыбалась, и в ее глазах было что-то дьявольски манящее. Чем больше всматривался Девильдо-Хрулевич в ее обворожительные черты, тем явственнее вставало в его памяти лицо игуменьи…
Снова зазвонил телефон. Балышеев спросил у Девильдо-Хрулевича, как быть с приказом относительно Семашко и других товарищей, которые были отстранены от командования и которых он обещал вернуть в части.
— Сейчас этим вопросом мы заниматься не будем, — ответил Девильдо-Хрулевич. — Почему?.. Да потому, что это уже совершившийся факт. Какая разница, кто будет командовать Приуральской бригадой — Семашко или кто-либо другой? Важно то, что враг в настоящее время в панике бежит к морю. Для меня это совершенно ясно! Я уже уведомил об этом председателя Реввоенсовета… Да, ничего изменять не буду. Приказ остается в силе!
Закончив разговор с начштармом, Девильдо-Хрулевич долго не мог унять в себе негодование.
«Зря этого Балышеева освободили, — подумал он, барабаня пальцами по столу. — Он, видите ли, не согласен со мной! Набирается наглости делать замечания даже члену Реввоенсовета!..»
Раздался дверной звонок.
— Войдите! — раздраженно бросил Девильдо-Хрулевич.
На пороге появился часовой. Взяв под козырек, он доложил четким голосом:
— К вам какая-то гражданка, Лев Самуилович.
И в ту же минуту перед уполномоченным предстала игуменья в нарядном палевом платье, слегка наклонила голову.
