— А куды ж уходить, ваше превосходительство? Обратно в Крым басурманский?
— Другого пути пока нет.
— А потом?
— Потом — за границу.
Старик оперся широкими ладонями на колени, задумался.
— Эхе-хе-хе-хе! Значит, до ручки довоювались… — Он перевел взгляд на сына. — Ты ж казал, Василь, шо большовики теперь николы не придут в наш край.
— Казал, да не завязал, — хмуро отозвался Рябоконь.
Старик снова поскреб затылок, протянул:
— На чужбине и сокола вороной зовут. Недаром сказано: хвали заморье, а сиди дома.
— Но куда денешься? — развел руками Филимонов.
— А я с Кубани не уйду! — решительно заявил Рябоконь, и черные глаза его налились злостью. Он резко встал, зашагал по комнате. — До гробовой доски буду биться с большевиками! Из-за угла стрелять, хаты жечь, скот травить!..
— Сядь! — шумнул на него отец. — Чего забегал?
Донесся гудок автомобиля. Филимонов приподнял занавеску и посмотрел на улицу, по которой непрерывным потоком двигались войска к Гривенской. У ворот остановился лимузин.
— Интересно, кто это приехал? — проговорил генерал.
Из автомобиля вылез Гусочка, открыл калитку и спросил у сидевших под сараем казаков из охранной сотни:
— Его превосходительство енерал Филимонов туточки?
— А тебе зачем? — подозрительно покосился на него офицер — командир охранной сотни.
— Ето не ваше дело! — ответил Гусочка.
Из дома вышел Рябоконь, с досадой подумал: «Откуда взялось это чучело гороховое?» Но был вынужден встретить гостя и проводить в великую хату. Храбрясь, Гусочка небрежно вскинул руку к папахе:
— Здравия желаю, ваше превосходительство! Честь имею представиться: кульер енерала Хвостикова.
— Здравствуйте, господин кульер, — сказал Филимонов, недоверчиво оглядывая его.
Гусочка уселся на стул, поставил шашку между коленями — против кинжала, висевшего на поясе, — и, скрестив на ней руки, сказал:
— Неважные дела у вас, господа. Фронт рухнул, ниякого порядку нету. Не дай бог, який кавардак кругом! Все бегут…
— Говорят, и у Хвостикова больше за упокой поют, чем за здравие, — перебил его Скакун.
— Конечно, — с глубокомысленным видом проговорил Гусочка, — оно и у нас ригинального ничего нету. То мы бьем, то нам шею мылят. А вас токо бьют.
Федор Саввич безнадежно вздохнул:
— Видать, и там и тут в нашем полку нету толку.
— Вы как, Сергей Борисович, опять думаете здесь остаться? — обратился Филимонов к Скакуну.
— Нет, Александр Петрович! — возразил полковник. — Здоровье у меня никудышное. Как ни печально, однако придется распрощаться с Кубанью.
— Надо об этом заранее договориться, — сказал Филимонов, — иначе потом трудно будет собраться.
— Вот Василия Федоровича я вместо себя оставляю, — указал Скакун на младшего Рябоконя.
— Эхе-хе-хе-хе! Пустое все это, — уныло промолвил Федор Саввич.
В дверь заглянула жена Василия — высокая, стройная женщина. Подозвав мужа, она шепнула ему, что стол уже накрыт. Василий пригласил гостей в столовую.
До Гривенской долетала отдаленная канонада, но в самой станице стояло напряженное затишье. Заунывно гудел церковный колокол, сзывая прихожан к обедне.
Филимонов въехал на многолюдную площадь, остановился у церковной ограды. Ближе к паперти, выстроившись повзводно, стояли юнкера Корниловского и Алексеевского военных училищ, дальше — две охранные сотни белоказаков.
В церкви шла служба. Гулко отзывался под сводами голос священника, призывавшего молящихся костьми лечь на поле брани, но не отдавать православную землю большевикам, кои явились на Кубань по наущению самого антихриста.
Филимонов слез с коня и в притворе увидел Драценко, державшего в одной руке зажженную свечу, в другой — фуражку.
— Молитесь, господин генерал? — спросил Филимонов.
— Как видите, — нехотя ответил Драценко.
— А командующий здесь?
— В штабе.
Филимонов перекрестился и начал протискиваться к амвону, перед которым стояли несколько генералов и полковников.
Гусочка тоже приехал в Гривенскую. Делать ему в штабе было нечего (Улагай еще не заготовил ответного письма Хвостикову), поэтому он тоже направился в церковь. Минуя базарную площадь, он едва не столкнулся нос к носу со своей знакомой. Офицерская вдова цепко схватила его за локоть, вскрикнула удивленно:
— О, Иван Герасимович! Чего же не признаетесь?
— Звыняйте, Марфа Емельяновна, не заметил, — сказал Гусочка. — Мое вам почтеньице! — И поинтересовался: — Яким ето ветром занесло вас в Гривенскую?
Грудь Марфы громоздко колыхнулась.
— Беда застигла тут. Вино привозила на продажу, а тем часом красные взяли Приморско-Ахтарскую. Вот и сижу здесь, жду у моря погоды.
— А я обратно кульером от Хвостикова, — сообщил Гусочка и, приняв важный вид, добавил: — Меня сюда направили, як атамана станицы Краснодольской.
— Вы? Атаман? — прыснула Марфа.
Гусочка надулся.
— Не смейтесь, Марфа Емельяновна. Хватит, вы и так уже раз безобразию надо мной учинили… Я до вас со всей душой, а у самого мало сердце не оборвалось. Рази можно так пужать? Уже и переполох выливал[546] — ничего не помогает. Як токо начну засыпать, так в очи и лезет ваш лохматый Барбос, хай ему черт! Я дюже в обиде на вас.
