— Да то не Барбос, Иван Герасимович, — рассмеялась вдова. — То наш Покат. Не знаю, чего вы испугались? Он такой смирный.
— Э, смирный! — возразил Гусочка. — Ето для тебя смирный, — он снова перешел на «ты», — а для меня — тигра! Мало не загрыз.
Марфа перестала смеяться, сказала серьезно:
— Да, Иван Герасимович, нехорошо вышло, хоть и нет моей вины в том.
— Як же це нет? — взбеленился Гусочка. — Я пришел по нашему уговору, а там, на постели, етот, Покат токо: гав-гав! Да як шмыгонет у меня промеж ног! Я думал, шо сквозь землю провалился… так напужал треклятый!
— То вы перепутали, Иван Герасимович, не туда пришли. Я до полночи ждала вас, — прильнула Марфа к атаману под бочок.
— Невже перепутал? — Гусочка всплеснул руками и, сбив на затылок папаху, громко захохотал: — Ты погляди, яка оказия приключилась!
— А вы еще и в обиде на меня, — улыбнулась Марфа.
Гусочка окинул глазами ее дородную фигуру, и кровь снова взыграла в нем.
— Так, могет быть, мы теперички поквитаемся, Марфуня? — хихикнул он, заглядывая ей в глаза.
Марфа обратила внимание на массивное золотое кольцо, поблескивавшее на указательном пальце правой руки Гусочки.
— Так вы же человек женатый, Иван Герасимович! Вон и обручальное носите, — указала она.
— Пхи, обручальное, — скривился Гусочка. — Да у меня етих обручальных — куры не клюют! — Он слегка толкнул вдову в плечо, хихикнул: — А хоть бы и женатый, то шо с того? То у меня — буднишня, а ты будешь праздничная!
— А колечко подарите?
— А як же! — Гусочка оглянулся по сторонам, вынул из внутреннего кармана черкески замасленную сумочку, развязал ее и шепнул: — Гляди, шо в ней!
Марфа впервые увидела столько золотых вещей. Гусочка подтолкнул ее в бок.
— Ну, Марфуня, бачишь теперички, який я богатый?
— Ванечка!.. — Марфа потерлась щекой о его плечо. — Хоть один перстенек на память по случаю нашего знакомства…
Гусочка завязал сумочку, спрятал в карман:
— Заработать надо, Марфуня! — подмигнул он. — Задаром — не можна.
— Ну и скупые же вы! — досадливо махнула рукой Марфа.
— Скупость — не глупость, — сказал Гусочка. — А то… как ето: дал бог денежку, а черт — дырочку, и пойдет божья денежка в чертову дырочку… Заработаешь — другое дело!
Улагай и Стрэнг находились в небольшой штабной комнате. За раскрытыми окнами висели ветки с крупными румянобокими яблоками. Воздух был напоен фруктовым ароматом. А по улице нескончаемым потоком шли и шли отступающие войска вперемежку с обозами, нагруженными продовольствием, боеприпасами.
Стрэнг сидел у окна, изредка тянул из бокала душистый кубанский рислинг и все время поглядывал на колонны отходивших солдат. Все они были запыленные, грязные, в рваном обмундировании, в разбитых сапогах, в развалившихся ботинках. У многих головы забинтованы, руки на перевязи. Улагай ни разу не прикоснулся к своему бокалу и ни разу не взглянул в окно. Он то ходил по комнате, то подолгу стоял у стола в каком-то раздумье. Наконец Стрэнг ознакомился с письменным донесением, подготовленным командующим для отправки в Крым Врангелю, холодно усмехнулся:
— Вы просите у барона невозможного.
— Почему? — раздраженно спросил Улагай. — В Крыму имеются и танки, и пушки, и пулеметы!
— Разве в этом дело? — окрысился на него Стрэнг. — Людей у вас нет, генерал, людей![547] Кубань вас не поддержала — вот в чем трагедия!
— А вооружение какое у меня? — вспылил Улагай. — Семнадцать орудий и двести сорок три пулемета![548]
— И то большая часть растеряна, попала в руки большевиков! — упрекнул его Стрэнг и, отпив немного вина, подчеркнул: — И учтите, все это наше вооружение!
У вас, русских, уже ничего нет.
— Да, я уже неоднократно слышал этот упрек, — сказал Улагай. — Но вы забыли о пролитой русской крови. Разве она ничего не стоит?
— Спокойнее, мой друг, спокойнее, — скрипуче проговорил Стрэнг. — Давайте обходиться без абстракций.
— Кровь — это отнюдь не отвлеченное понятие! — повысил голос Улагай. — Это человеческие жизни, это убитые, раненые, искалеченные! Разве вы не видите, что творится за окном?
— А результаты? — прищурился Стрэнг. — Если нет результатов, то все это бесцельные жертвы. И, говоря откровенно, я присутствую здесь совсем не для того, чтобы вести подсчет количества крови, пролитой вашими солдатами. Мы даем вам оружие и боеприпасы, вы их губите катастрофически, а расплачиваться кто будет за все это? — Стрэнг помахал перед своим носом пальцем. — Нет, мой друг, я уже сообщил куда следует, что происходит на Кубани. А господин Вокэр дополнил мое сообщение обстоятельным докладом.
Слушая его, Улагай накалялся, но еще находил в себе силы сдерживать гнев.
— Так, так, продолжайте, господин Стрэнг, продолжайте, — расхаживая по комнате, сказал он. — Мне кажется, я начинаю понимать, к чему вы клоните.
— Вы не лишены сообразительности, — сняв очки и протирая стекла, съязвил Стрэнг. — К сожалению, она не всегда сопутствует вам, что отчасти и привело к столь плачевным итогам десанта.
— Я не потерплю оскорблений! — вскипел Улагай. Стрэнг махнул рукой:
— Не горячитесь, генерал.
