На пороге появился адъютант. Приложив руку к белой заломленной папахе, он отрапортовал:
— Ваше превосходительство! Только что получено сообщение о высадке десанта на Сладком лимане численностью в двести пятьдесят сабель, пятьсот штыков при четырех орудиях и девяти пулеметах под командованием полковника Буряка. Десант уже начал наступать на станицу Петровскую[549].
Улагай воспрянул духом.
— Вы слышите, господин Стрэнг? — обратился он к своему собеседнику. — Отряд Буряка зайдет в тыл красным и расстроит все их планы.
— Не обольщайтесь, генерал! — Стрэнг скептически бросил: — Харламов высадил на Тамани куда больше сил, но они дальше Вышестеблиевской не продвинулись…
Брезжил рассвет. Седой туман медленно поднимался над Гривенской, таял и обнажал еще сонные сады, дворы, хаты. Все громче горланили петухи, как бы играя утреннюю побудку, кое-где около худобы на базах[550] уже хлопотали хозяйки: доили коров, задавали корм… А расквартированные в станице воинские части еще спали крепким сном. Кроме часовых и патрулей, на улицах теперь никого из военных не было. Далекая канонада утихла еще ночью, и вокруг Гривенской на много верст стояло полное безмолвие.
Взошло солнце. Слепящие лучи залили станицу ярким светом, заглянули и в поповский сад, а оттуда проникли в приоткрытое окно дома, легли полосой на рыхлое лицо Стрэнга, который спал на широкой деревянной кровати, пригрели тройной его подбородок. Стрэнг во сне промычал что-то, перевернулся на другой бок. Солнечный зайчик не особенно донимал эмиссара, соскользнул с кровати, поплыл по полу и ушел в окно.
Но насколько был сладок сон заморского гостя, настолько кошмарным оказалось его пробуждение. Грохот, от которого проснулся Стрэнг, был так оглушительно трескуч, будто в соседней комнате выпалила крупнокалиберная пушка. Дом содрогнулся, из окон со звоном посыпались стекла. Стрэнг, как полоумный, вскочил с постели, находясь в том состоянии, когда человек еще не ощущает четкой грани между сном и явью. Последующие два взрыва и стрельба, начавшаяся в станице, окончательно вернули его в реальный мир. В спальню вбежал поп в исподнем белье и, испуганно ворочая глазами, закричал:
— Мы в геенне огненной!
— Что случилось? — не своим голосом закричал Стрэнг.
— Красные! — возопил поп еще сильнее.
Во дворе разорвался снаряд. Поп присел на корточки, перекрестился, затем бросился в боковую комнату. Сквозь пальбу все отчетливее слышалось «ура», надвигавшееся с восточной окраины станицы. Стрэнг подхватил в охапку свое верхнее платье, ботинки и в одной ночной рубашке выскочил на улицу, где сломя голову в панике бежали белогвардейцы…
Гусочка поднялся незадолго до начала внезапно разразившейся стрельбы.
— И куда ты торопишься, Ванечка? — спросила Марфа, еще нежась в постели.
— А чего здря валяться? — сказал Гусочка, застегивая перед зеркалом черкеску. — Дело сделано, теперички в штаб мне надобно.
Марфа поманила его пальцем:
— Иди, иди сюда, атаманчик.
— Некогда! — отмахнулся Гусочка.
— А перстень?
— Який такий перстень?
— С яхонтовым камешком.
— Возвернусь из штаба — тогда.
Марфа в мгновение ока с поразительной проворностью соскочила с кровати, схватила Гусочку за газыри и затрясла так, что из него чуть душа не вылетела вон.
— Не отдашь перстень, как козявку раздавлю! — пригрозила она. — Тоже мне полюбовник нашелся! Да я чхать хотела на такого пса шелудивого, кабы не пообещал перстня.
— Пусти! — прохрипел наконец Гусочка. — Кричать буду!
— Только крикни! — Марфа пнула голым коленом его в живот. — Кишки выпущу и всю сумочку твою отниму.
— Хай тебе черт! — выругался Гусочка и, сняв с пальца кольцо, протянул его Марфе: — Бери ето да не лайся.
Марфа зажала кольцо в левой руке, а правой все еще продолжая держать Гусочку за грудь, сказала:
— Нет, с яхонтом давай!
— Ты шо, сказилась? — Гусочка попятился к двери. — Пусти, кажу!
Марфа снова тряхнула его. Незадачливый ухаживатель хотел уже звать хозяев на помощь, но в это время грохнул снаряд, обрушился на станицу оглушительный артиллерийский шквал. В страхе Марфа выпустила Гусочку из рук, и он очертя голову, во все лопатки подался на площадь к самолету, издали закричал летчику:
— Заводи!
Но мотор как назло не заводился. Пришлось снова и снова прокручивать пропеллер. А тем временем к аэроплану прибежал Стрэнг.
— Я лечу с вами! — заявил он, обращаясь к курьеру, уже сидевшему в кабине.
— Не можна, господин посол, ероплан не потянет нас, — ответил Гусочка.
Стрэнг поднялся на крыло, помотал перед его носом пистолетом:
— Или вы берете меня, или я вышвырну вас отсюда к чертовой матери!
Гусочке пришлось потесниться, и самолет поднялся в воздух, стал набирать высоту. Гусочка вдруг истошно закричал:
— Моя торбочка! И где же она запропастилась?
— Какая торбочка? — спросил Стрэнг.
Гусочка не ответил, второпях шарил дрожащими руками по всем карманам, заглядывал в пазуху… Потом начал мысленно проклинать офицерскую вдову, приговаривая: «Ето она, ведьма, вытряхла из меня мою торбочку! Врагуша стодиявольская. Супостатка, хай бы ей черт!..»
