При первых разрывах снарядов, падавших в расположении белых, людская стена дрогнула. Некоторые бросились бежать, но тут же были сражены выстрелами в спину. Раздались отчаянные женские и детские крики. Братья Вороновы неожиданно появились на бугре, дали из ручных пулеметов огонь по врагу. Это внесло панику в ряды белогвардейцев. Никита и Митрофан воспользовались их замешательством, изо всей силы закричали обреченным:
— Ложись! Быстро!
Когда улагаевцы опомнились, то людская стена уже лежала на земле. Из балки выскочили атакующие, открыли ураганную пальбу по залегшим цепям противника. Одновременно со стороны плавней показалась конница, впереди которой во весь опор несся на Ратнике Виктор Левицкий, держа сверкающую шашку понизу, а за ним на Кристалле его адъютант Демка Вьюн. Немного правее, почти бок о бок с сотней Левицкого мчался Терентий Аншамаха со своим чоновским отрядом. Юнька Шмель, припав к шее Вихря, ни на шаг не отставал от своего командира…
Белогвардейцы упорно сопротивлялись, но вскоре были вынуждены отойти на новые оборонительные рубежи, где на подмогу им подоспели кавалерийские части генерала Шифнер-Маркевича. Белые воспрянули духом, перешли в контратаку, однако вернуть утерянных позиций так и не сумели. Шифнер-Маркевич как угорелый метался из стороны в сторону, что-то кричал офицерам, отдавал какие-то распоряжения. Теперь он утратил тот первоначальный лоск, с которым прибыл из Крыма на Кубань, выглядел неряшливо, растрепанно. Отдавая приказ об отступлении, он проскакал вдоль фронта вверенной ему 2-й Кубанской конной дивизии на своем золотисто-гнедом скакуне с белой проточиной на лбу и, окруженный сотней казаков, первый помчался по полю в сторону Гривенской.
На берегу Понуры меж курчавых верб бойцы поспешно рыли братскую могилу. Погибшие лежали в два ряда на траве со скрещенными на груди руками. Правофланговым в первом ряду находился Охрименко. Его труп нашел Лаврентий Левицкий под Новониколаевской в окопе, перед которым валялась груда тел белогвардейских кавалеристов вместе с их лошадьми. И Лаврентий привез его сюда, чтобы похоронить в одной могиле с бойцами, служившими с ним в одной сотне и погибшими в последнем бою. Проститься с боевыми друзьями пришла вся поредевшая часть Виктора Левицкого.
Лаврентий стоял перед Охрименко с обнаженной головой, мял в руках черную кубанку. Остренькие усики его мелко подрагивали в нервном ознобе. Рядом с ним были и Демка с Юнькой. Глаза у них припухли, покраснели от слез.
Последним на похороны примчался со своим отрядом Аншамаха. Растерянный его взгляд встретился со взглядом Лаврентия Левицкого, жемчужные капельки повисли у них на ресницах. К Аншамахе подбежал Юнька и, указав на Охрименко, в голос зарыдал:
— Тереша! Наш Матвей Федорович погиб!
Аншамаха упал на колени, положил на землю свою неизменную шляпу, поцеловал в посиневший лоб Охрименко, простонал:
— Прощай, дорогой друг. Ты спас меня, а вот себя не уберег. Так уж, видать… это самое… такая твоя судьба.
Убитых уложили рядами в могиле. Виктор поднялся на свежий холм земли и, обратясь к бойцам, стоявшим с обнаженными головами, сказал:
— Товарищи! Мы собрались у этой могилы, чтобы проститься со своими братьями по оружию и проводить их в последний путь. Погибли они в сегодняшнем жестоком бою с озверелым врагом Советской власти. Это были храбрые, бесстрашные воины-борцы, отчетливо понимавшие, за что идут на смерть. Вера в победу давала им силы. Пусть будет им пухом наша добрая, многострадальная, могучая русская земля! Вечная им слава! Вечная память и вечный покой!
Наступила минута молчания… Потом грянули троекратные залпы салюта, и саперы стали засыпать яму, над которой вскоре вырос высокий могильный холм, увенчанный обломками двух воткнутых в землю шашек.
Всю ночь ждал Воронов Никиту и Митрофана и уже было потерял надежду на их возвращение. О том, что они с честью выполнили задание и спасли от смерти многих людей, знали и пехотинцы, и конники, и артиллеристы. Но куда исчезли после атаки, никому не было известно.
Однако Никита и Митрофан вернулись на рассвете. Митрофан нес Никиту на спине, поддерживая его под колени, а тот держался за плечи брата и скрежетал зубами от боли. Так они и появились перед Вороновым.
— Живы? — обрадованно закричал комбриг.
— Живы, да не совсем, — ответил Митрофан, осторожно, с помощью бойцов спуская раненого брата со спины. — Миките ногу прошили, собаки!
Пострадавшего посадили на землю. Он громко застонал и лег на спину. Митрофан вытер рукавом черкески пот на лице и устало опустился на траву, рядом с братом, проговорил:
— Перевязку надо сделать.
Воронов поднял руку:
— А ну-ка, Шмель, сбегай-ка! И санитары пущай придут.
Юнька помчался к посадке, в которой находился перевязочный пункт. А вскоре явились два дюжих санитара, прибежали и Соня с Марьяной, начали перевязывать Никите ногу.
Виктор стоял в стороне и, переминаясь с ноги на ногу, изредка поглядывал на Соню.
Никита был ранен в мякоть бедра. Воронов, услышав об этом, успокоительно сказал:
— Заживет!
