Санитары положили Никиту на носилки и понесли в посадку. За ними парами пошли Виктор с Соней и Юнька с Марьяной… Воронов подсел к Митрофану, спросил:
— Где же вы пропадали всю ночь?
Митрофан потупился, буркнул:
— Не хотели мы… Он сам полез…
— Кто? — не понял Воронов. — Ты о Никите?
— Нет, про Ивана… Стоит он перед глазами, покоя не дает. Ежели б чужой, а то ведь брат… Лежал он за станковым пулеметом на пригорке и косил нас как траву. Заставил залечь, головы не давал поднять. Ну, мы и порешили с Микитой заткнуть глотку тому пулемету… еще не знали, что за ним Иван.
— Как же вы это сделали? — нетерпеливо спросил Воронов.
— Да так, — продолжал Митрофан. — По канаве бочком, бочком, в болото залезли и стороной, значит, меж осокой, как те ящерки, поползли, далеко в сторону забрали. В одном месте мало в муляке[555] не загрузли, но все-таки добрались до пригорка, с тыла. Приготовили гранаты. Уже пулеметчик — вот, рукой подать. Бачим, офицер, как клещ, за ручки затыльника[556] уцепился. То долгими, то короткими очередями садит. Привстал Микита на колено, замахнулся гранатой, а тут офицер возьми да и оглянись. Мы и рты раззявили. За пулеметом лежал Иван, братуха наш! Мы на него зыркаем, а он на нас. Микита держит гранату над головой, наче[557] закаменел. Тут Иван и крикнул: «Ты что, сволочь, на брата руку поднимаешь? Предатель!» А Микита ему: «Руки вверх, белый гад!» Поднялся на ноги и прямо на Ивана прет, требует, чтоб сдавался по-доброму. Я и оком не успел моргнуть, как Иван выхватил наган и торох[558] в Микиту, раз и другой. Бачу, Микита падает, хватается за ногу. Я и сам не знаю, что сталось со мной. Размахнулся гранатой, кинул ее прямо под пулемет. Сильно рвануло, дюже сильно. Но сдается мне, что крик Ивана был еще сильнее взрыва. Я кинулся на бугор. Иван весь в крови, глядит на меня, лопочет что-то. А я махнул красноармейцам: «Вперед, братцы!..» Но тут чую, наче силы из меня вылетают, упал прямо на Ивана… на мертвого. — Митрофан заскрипел зубами. — Не хотел я… Сам он виноват. Зачем в Микиту стрелял?..
Улагаевцы отходили через Гривенскую к Ачуеву. С наступлением темноты они прекратили попытки оттеснить красных от ерика и захватить еще несколько улиц на левом берегу. Но тем не менее Ковтюх решил совершить ночную вылазку за ерик и полностью закрыть противнику путь через станицу. Настроение у всех было боевое. Канонада, не прекращавшаяся почти весь день где-то в районе хутора Лебеди, говорила им о том, что части 9-й Красной армии ведут наступление на Гривенскую, стремясь как можно поскорее соединиться с десантом. Это воодушевляло Ковтюха и его бойцов.
Обсудив с командирами десанта план ночной атаки, выработанный им совместно с комиссаром, он направил свои части готовиться к вылазке, намеченной на два часа ночи.
Наступила тишина. Лишь на северо-западной окраине станицы слышался непрерывный шум колес, доносилось цоканье копыт. Это по улицам, ведущим к Ачуевскому тракту, единственному проходу к морю, двигались сплошным потоком обозы и войска отступающего противника.
Разведка красного десанта перебралась через ерик благополучно. Потянулись минуты напряженного ожидания.
В нескольких кварталах, занимаемых улагаевцами, вспыхнули пожары. Пламя разгоралось все ярче и ярче, озаряло улицы, хаты, дворы. Загремели взрывы гранат, и сейчас же в стане белых забухали пушки. Их басовитый рев слился с клекотом пулеметов и грохотом ружейных залпов.
Эскадрон красных вырвался из засады. Перемахнув вброд мелководный ерик, он настиг улагаевцев и, рубя их саблями, быстро продвигался к Ачуевскому тракту На подмогу кавалеристам подоспели пехотинцы, и к рассвету правобережная часть станицы полностью была очищена от белогвардейцев.
Утром 26-я пехотная бригада и 2-й стрелковый полк подошли к Гривенской. Их встретили Ковтюх и Фурманов. Подойдя к машине, командующий десантом охриплым голосом отрапортовал:
— Рад доложить, товарищ командарм: задание по разгрому врага в Гривенской десант выполнил! — И весело добавил: — Добре турнули бисовых душ!
— Молодцы, товарищи! — похвалил Левандовский.
Орджоникидзе повернулся к нему, сказал:
— Думаю, что за эту операцию командарм непременно представит и командующего, и комиссара десанта к награде. Как, по-вашему, Михаил Карлович, стоит им по ордену Красного Знамени дать?
— Стоит, Григорий Константинович! — согласился Левандовский и взглянул на Ковтюха. — А тебе, Епифан Иович, предстоит еще одна ответственная операция.
Ковтюх подмигнул Фурманову:
— Чуешь, Дмитрий Андреевич! Мабуть, зразу по два ордена получим.
Орджоникидзе рассмеялся:
— Не зря говорят, аппетит приходит во время еды.
— То я так, пошутковал, — ответил Ковтюх и снова обратился к Левандовскому: — Я слушаю вас, товарищ командарм.
— Готовь своих хлопьят к погрузке на пароходы, — сказал Левандовский
— Опять десант?
— Нет, на сей раз тебе придется бить новый десант белых под станицей Петровской.
