— Лебяжский монастырь — один из самых крупных монастырей на Кубани, — подчеркнула игуменья.
— История его мне отлично знакома, — ответил Жуков. — Он был построен еще при Екатерине II и атамане Котляревском[593].
— Чудесные там места, — заметила игуменья. — Монастырь стоит на острове в Лебяжьем лимане и соединяется с землей только узкой дамбой. Тамошние лиманы очень богаты рыбой, раками и разной дичью. Особенно много там диких лебедей.
Жуков задумчиво погладил черные усики, промолвил:
— Признаться, я никак не ожидал от епископа Иоанна подобного отступничества. Он же клятву давал в семнадцатом году на Карловицком соборе[594], когда патриарх Тихон заявил по поводу свержения династии Романовых: «Мы, русские, совершаем более тяжкий грех, чем отцеубийство. Подняли руку на помазанника божия… Надо молить вседержителя, чтобы он простил нам наш грех и вернул нашего общего отца…»[595] Неужели Иоанн приспосабливается к новой власти?!
Бородуля, Матяш и Гусочка в сопровождении группы верховых казаков скакали по лесной дороге. Черное небо хмурилось. В разрывах медленно плывущих туч изредка мерцали звезды. Лес был переполнен хвостиковцами. Повсюду шныряли дозоры.
На мосту перед Краснодольской Бородуля предупредил Гусочку:
— Ты, Иван Герасимович, не трогай больше ни одного двора в станице.
— Ето ж почему, Игнат Власьевич? — уставился на него Гусочка. — Вы же слыхали приказ?
— Слыхал, — бросил раздраженно Бородуля. — Но я не позволю тебе чинить насилие над станичниками.
— Не согласен, — возразил Гусочка, — Ето будет измена.
— А ежели ослушаешься, тогда пеняй на себя! — пригрозил ему Бородуля. — До новых веников[596] будешь помнить.
Гусочка покачал головой.
— Э, Игнат Власьевич, негоже стращать меня. Цебто я, пo-вашему, не атаман в своей станице? Я ить палю токо большевистские хаты. И вы здря…
— А ты слушай нас! — прервал его Матяш. — Будешь делать то, что мы тебе приказываем! Не по пути нам с Хвостиковым, завел он нас в тупик. Политику Врангеля, немецкого барона, он защищает и этим оттолкнул от себя казачество Кубани!
Гусочка погрозил ему плетью.
— Эге-ге, Андрей Филимонович, не туда гнешь. Неверно понимаешь нашу политику.
— Андрей прав! — повысил голос Бородуля. — Хвостиков во всем виноват. Почему за ним население Кубани не идет? Да потому, что он зверь! За малейшую провинность расстреливает даже своих солдат. Зачем он загубил Данилку Конотопа? Ну, ошибся хлопец по неопытности, так сразу и голову долой? Кто же пойдет за таким людоедом?!
— Енерал Хвостиков, как я понимаю, человек железной дисциплины, — заметил Гусочка. — И Конотоп пострадал из-за того, что понапрасну всполошил станицу.
— А грабежи зачем допускает Хвостиков? — спросил Бородуля. — Сам он золота нахапал через край, и все ему мало!
— А как же без грабежов, Игнат Власьевич, — возразил Гусочка. — Тогда совсем никто воевать у него не захочет. Я первый отказался бы.
— Ну так вот, запомни, что я сказал, — повторил Бородуля и вместе с Матяшом направился мимо ветряка…
Было уже за полночь, когда Гусочка закончил составлять список дворов, которые решил предать огню. Этот список он передал дежурному, сказал повелительно:
— Вот для изничтожения. Шоб без промедления.
— Есть без промедления! — приложил тот руку к папахе и выскочил в коридор.
Над станицей заполыхало зарево пожаров. Гусочка долго стоял у открытого окна, прислушиваясь к отчаянным воплям женщин и детей, упивался своей атаманской властью.
Во втором часу ночи он наконец решил отправиться домой, уселся на Анархию и выехал со двора станичного правления.
Дома он завел кобыленку в конюшню, остановился у колодца и, посмотрев на хаты Калиты и Белозеровой, злобно пробормотал:
— Ач, вылезли на ряску!.. Под самым боком прилепились. И спалить нельзя, сам сгорю…
Из конуры вылез Дурноляп, зевнул сладко, кинулся к хозяину, завизжал, запрыгал от радости. Гусочка присел на ступеньку крыльца, взял пса за уши, заглянул в доверчивые глаза.
— Дурачок, — сказал он. — Скулишь, а ничего не знаешь… Бачу… по морде твоей бачу. Понимаешь, скотина? Я атаман станицы!.. Ты теперички могешь всей своей своре в станице прямо гавкнуть: «Слушаться меня и повиноваться!» — «А почему?» — спросят тебя. Ты им ответишь: «Да потому, дурьи ваши головы, что мой хозяин — а-та-ман!» Так и скажешь, понимаешь? — Гусочка вдруг насупился, вздохнул тяжело: — Эх, Дурноляпик, Дурноляпик! А нам с тобой все ж таки придется расстаться… Не понимаешь… Мозга пуста? Так послухай. Завтра не будет меня в станице. Мы в горы уйдем. Ты останешься на хозяйстве один…
На веранде послышалось шлепанье босых ног, проскрипела дверь, и на пороге в отблеске зарева пожаров показалась простоволосая Василиса в нательной рубахе. Почесывая бока, она громко зевнула, обратилась к мужу:
— Ты чего раскалякался? Нашел себе приятеля.
— Нет, Васенька, — возразил Гусочка. — Ето божья тварь. Любит ласку. Видишь, как морду ко мне протягивает.
У ворот неожиданно раздался чей-то голос, зовущий Гусочку. Дурноляп поднял лай.
— Кто там? — робко выглянув из-за дома, спросил Гусочка.
